Как он мог столько лет жить без прошлого? Память поколений, сбрасывая саван забвения, восставала из праха на его глазах, что было не хорошо и не плохо. Это просто его история, и как бы он от нее ни прятался, как бы ни отрекался, она находила его, заявляла о себе во весь голос, не считаясь с его желаниями. Это неизвестная ему история отца — неизвестная потому, что сам же он в детстве с протестующими криками затыкал уши, когда отец, терпеливо проглатывая обиду, пытался ему рассказать.
Внезапно Андреу вспомнил день, положивший начало их погружению в молчаливый нейтралитет, который так больно ранил обоих. Они перестали разговаривать, после того как отец сказал ему: «Андреу, однажды прошлое настигнет тебя, хочешь ты этого или нет. Нельзя закрыть ладонью солнце». А ведь именно этим он всю жизнь и занимался: закрывал ладонью солнце — упрямо, исступленно, до полного изнеможения... пока не обжегся.
Где теперь повесть Жоана Дольгута, которой он хотел поделиться со своим малолетним сыном? Похоронена на кладбище Монжуик. Отец унес ее с собой, и сегодня его сын платит постороннему человеку, чтобы тот рассказал ее — сбивчиво, невнятно, со множеством невосполнимых пробелов.
Андреу отложил фотографию и обратился к письмам незнакомого дедушки. Внимательно прочитал от начала до конца. Исполненные нежной любви к сыну, они невольно затрагивали самые потаенные струны души. Орфографические ошибки говорили о скромном происхождении и недостатке образования, но ничуть не обесценивали родительской заботы, которой дышала каждая строка. Некоторые абзацы были старательно зачеркнуты, но, глядя на свет, их вполне удавалось разобрать. Там говорилось о «красном терроре» — это клеймо уже пристало к защитникам Республики, — о возведении баррикад на площадях, об искаженных ужасом лицах женщин и детей. Но, по всей видимости, отец Жоана каждый раз в последний момент раскаивался, что обременяет сына своими тревогами, и вымарывал эти строки с превеликим тщанием — только вот чернил порой не хватало. Андреу отметил про себя, что мать Жоана нигде ни словом не упомянута. Что же случилось с бабушкой? Еще одна незнакомка. Меньше чем за час его память покрылась бесчисленными прорехами, за которыми зияла пустота.
Что за ангела упоминает отец на последних страницах дневника?
Андреу и не подозревал, что затеянное им расследование разбудит в нем неутолимую жажду познания. Теперь он ни за какие сокровища мира не согласился бы прервать начатое.
Вроскошных апартаментах отеля «Карлтон» Соледад Урданета и кузина Пубенса не могли уснуть. Музыка Жоана Дольгута умиротворяла, как лучшая на свете колыбельная, но волнующие события дня все еще давали о себе знать. Полная луна окутывала бледным сиянием пианиста в белоснежном костюме, который играл словно одержимый. Невидимые снизу, девушки сидели у окна, прячась за тяжелыми шторами, и шептались о красивом официанте, о его восхищенных взглядах. Сердце Соледад трепетало, впервые опаленное страстью, щеки горели румянцем от смущения, неясные, но сладкие предчувствия теснились в груди и гнали сон прочь.
Первым делом кузина Пубенса предложила трижды включить и выключить свет в комнате — в знак того, что серенада услышана, но Соледад, боясь, как бы этого не заметили родители, предпочла сидеть в темноте, незаметно наблюдая за пианистом и прислушиваясь к себе. Страх и восторг обуревали ее с равной силой; с одной стороны, она заклинала небо, чтобы мать с отцом не проснулись, с другой — желала, чтобы официант не прерывал игру: в аккордах, встревоженными птицами рвущихся в небо, ей чудились слова любви.
Прошел час, другой, и Соледад поняла, что пианист не успокоится до зари. Кузина Пубенса задремала, облокотившись на подоконник, а к ней сон не шел. С замирающим сердцем она смотрела и смотрела вниз, на своего чудесного официанта, ожидая, что вот-вот усталость сморит его и он оставит эту дерзкую затею. Вот бы не кончалась никогда эта ночь, думала она. Но Жоан Дольгут так и встретил рассвет, исполняя сонату за сонатой, нечувствительный к боли в пальцах. Все, что не осмелился выразить взглядом, он досказывал своему ангелу сейчас, сидя за роялем. Не раз ему приходила мысль, что пора бы заканчивать, но что-то его держало, и, словно пригвожденный к месту, он продолжал играть, не сводя глаз с высокого балкона. Он представлял себе, как его музыка проникает сквозь каменные стены, скользит между складками штор и осторожно опускается на подушку к девочке, опалившей ему душу пламенем черных глаз.
Так его и нашел месье Филипп.
— Ты не рехнулся часом,
— Простите, сударь, не знаю, что на меня нашло. Никак не мог оторваться.
— Беги переодевайся, негодник! Чтобы через полчаса накрывал столы к завтраку! Хорошо, что никто, кроме меня, тебя не видел... Слыханное ли дело?.. Живо, пошевеливайся! — Он добродушно подтолкнул юношу, старательно притворяясь разгневанным.
