У Авроры путались мысли и леденели руки в его присутствии, и она не хотела, чтобы он это заметил. Ей требовалось время, чтобы справиться со смятением, которое вызвала в ней эта странная встреча. В горле у нее словно застряла пересохшая морская губка, не давая выдавить из себя даже простого «до свидания». Мраморные ступени убегали из-под ног, тяжелая занавесь у входа всколыхнулась от ее стремительной походки, как от порыва ветра.
Андреу смотрел ей вслед. Невесомый шаг, прямая спина, всегда решительно удаляющаяся от него, — эта картина намертво врезалась ему в память, ведь всякий раз, когда она уходила после занятий с Борхой, он наблюдал за ней из окна спальни. Уж не обречен ли он вечно смотреть, как она уходит?.. Когда она скрылась из виду, он остался наедине с вопросом, который потом весь день не шел у него из головы: а что, собственно, Аврора делает в Каннах?
Во время последнего визита к Клеменсии, пока та с наслаждением поглощала сливочный десерт, Аврора поделилась с ней важным наблюдением, почерпнутым из дедушкиных путевых заметок. Поначалу, читая взахлеб, она проглядела этот момент, но теперь видела как нельзя более отчетливо. Во-первых, неоконченное путешествие в Канны, обрывающееся в пустоту пожелтевших от времени страниц. Во-вторых...
Заодно она принесла Клеменсии и мамин фотоальбом — вдруг какой-то снимок всколыхнет забытые образы? Аврора переворачивала страницы и показывала примолкшей старушке грустное лицо юной Соледад. Снимки разворачивались траурной цепью, демонстрируя один за другим смертную тоску в пустых глазах. И так с четырнадцати лет. Аврора неделями изучала альбом вдоль и поперек, пока не убедилась окончательно: последняя фотография, на которой мама сияла счастьем, была сделана в Каннах 14 июля 1939 года, в четырнадцатый день ее рождения. Моментальный снимок редкой красоты излучал почти волшебную гармонию веселья и утонченности. Отец, мать, дочь и племянница в залитом светом зале олицетворяли торжество жизни и любви. И все. Дальше на девичьем личике неизменно лежала мрачная тень, не отступившая даже в день венчания. Когда Клеменсия рассказала, что мать выдали замуж насильно, Аврора внимательнее вгляделась в свадебный альбом родителей и пришла к выводу, что такой унылой и равнодушной невесты она в жизни не видела.
Итак, между фотографией смеющейся именинницы и дневником Бенхамина Урданеты существовала очевидная взаимосвязь — Канны. Там, на Французской Ривьере, дедушка утратил дар повествования, а мама — свою жизнерадостную улыбку.
— Езжай в Канны, дочка.
Вот и все, что под сладким наркозом сливочного десерта ответила ей в тот день давняя подруга матери.
И Аврора поехала.
Внутренний голос, прилежно цитирующий пророчество ведьмы с Рамблы, и лаконичный совет Клеменсии подстегивали ее и обещали, что в этой поездке она непременно что-то найдет. Конечно, решающую роль сыграли не разглагольствования уличной шарлатанки, а ее собственная интуиция, шестое чувство, которое твердило: вот он, драгоценный след, его нельзя упустить. Речь шла уже не только об истории матери и Жоана Дольгута, но и об истории самой Авроры, ее корней, ее прошлого. И для начала она хотела знать, где Соледад Урданета потеряла свой беззаботный смех.
Приготовления к отъезду прошли молниеносно. Если уж Аврора что-то задумала, то ничто не могло сбить ее с пути, и она не успокаивалась, пока не доводила дело до конца.
За одно утро она наготовила еды на целую неделю и до отказа забила холодильник, попутно объяснив мужу и дочери: она не намерена задерживаться больше пяти дней, но в случае чего неделю их желудки продержатся без нее спокойно. На дверцу морозильной камеры она прикрепила лист бумаги со списком дел и меню на каждый день для Мариано и Map. Затем отменила ближайшие несколько уроков фортепиано и на свои скудные сбережения купила самый дешевый билет на междугородный автобус. В маленький чемоданчик свободно поместились три простенькие смены одежды, дедушкин дневник, семейные фотографии в Каннах и записная книжка, куда она заносила свои гипотезы.
