Для начала он искупался в море и выстирал одежду, которая благодаря немилосердной жаре высохла прямо на теле меньше чем за час. Обоняние помимо воли вывело его за пределы крепостных стен. Большая таверна под открытым небом источала умопомрачительные запахи горячей пищи. Жоан вспомнил свои навыки официанта, которые в этом грошовом заведении пригодились бы как корове седло. Но какой-то добрый самаритянин пожертвовал ему остатки окуня в кокосовом молоке, и он с жадностью проглотил подачку. Потом сотрапезник указал ему дорогу обратно в город.
Ничего другого не оставалось — нужно было вернуться в приличные районы и попробовать заночевать под каким-нибудь фонарем, чтобы хоть часок поспать спокойно. Здесь было опасно. С момента побега Жоан околачивался по самым запущенным трущобам — пора было выбираться на улицы посветлее и почище, чтобы не рисковать столкнуться с безжалостными типами вроде тех, что встретились Жоану в его злополучном плавании.
Он шел и шел под покровом ночи и вселенского одиночества, вслушиваясь в рокот волн, пока в темноте не проступил остроконечный силуэт Часовой башни. За стеной спал город. Жоан тенью скользнул в ворота, решив заночевать под притихшими сводами кондитерского рынка, на который он как раз вышел. И тут же наткнулся на кучу тряпья, явно служившую ложем какому-то бездомному.
Из темноты вынырнула рахитичная тень, представилась поэтом и предложила гостю закурить. Жоан вежливо отказался, и обрадованный собеседник провел его в лучший уголок посреди улицы Сантос-де-Пьедра вблизи собора. Там, на крыльце старого особняка, под звездным небом юный Дольгут провел свою первую ночь на свободе. Поэт нацарапал ему на клочке бумаге адрес места, где он декламирует свои рапсодии, которые, правда, никто не слушает. Туда новоиспеченный бродяга и отправился на следующее утро. Это оказалось нечто вроде постоялого двора, сохранившего дух минувшей эпохи. Завидев пианино у входа, Жоан так растрогался, будто нежданно встретил старого друга. Сердце хозяйки он завоевал без труда, а с ним и новое место работы. За несколько песо он вечер за вечером аккомпанировал нищему поэту, полубезумному отпрыску влиятельной аристократической семьи. Постепенно Жоан осознавал, что этот город живет памятью о прошлом, умершими реликвиями и мечтами, и даже начал подозревать, что не зря именно сюда его забросила судьба. Сама земля здесь источала вездесущую магию, напрочь отбивающую ощущение действительности. Соледад воплощала в себе квинтэссенцию, глубинную суть этих чар, оттого он и полюбил ее так беззаветно.
Накопив нужную сумму, Жоан изучил по потрепанной географической карте маршрут, который ему предстояло одолеть, чтобы найти возлюбленную. На грузовичке-развалюшке, скорчившись среди тюков с удобрениями, банановых гроздей и кудахчущих кур, он отправился в Барранкилью и через двенадцать часов немилосердной тряски, набив себе синяков и шишек на несколько лет вперед, добрался до порта. Река Магдалена степенно несла свои коричневые воды, пряча в глубине дремлющих кайманов. Теперь вопреки советам поэта — до сих пор они ехали вместе — он снова остался один и без крыши над головой. Ему предстояло купить билет на первое же судно, идущее в Пуэрто-Сальгар, а оттуда сесть на поезд в Боготу. Адрес Соледад он давно затвердил наизусть.
Дорога должна была занять пять дней, но из-за засухи путешествие затянулось. Целую неделю пароход проторчал на песчаной отмели, и Жоан Дольгут на собственном опыте убедился, как губительны для здоровья ядовитые испарения от трупов речных обитателей, а для ума — тишина и бездействие. К счастью, на палубе у него завязался разговор с молодым жизнерадостным студентом, который охотно поведал новому знакомому, что того ждет впереди. Богота, объяснил он, это южно-американские Афины, город, священный для каждого колумбийца, средоточие высшей мудрости. Тому, кто хочет чего-то в жизни добиться, туда прямая дорога. Одеждой и манерами студент напоминал начинающего писателя. Молодые люди сразу поладили и вскоре принялись скрашивать мертвые часы разнообразными творческими импровизациями. В кают-компании стояло пианино, что позволило Жоану на славу развлечь скучающих пассажиров. Его сонаты и печальные болеро пришлись по сердцу слушателям, и все, от жеманных вертопрахов до робких тихонь, кружились в танце под рыдающие мелодии. Затем, чтобы внести ноту повеселее, он стал играть кубинские песни, которым научился у Ниньо Сулая. И вынужденная задержка парохода превратилась в сплошной праздник.
По прибытии в Пуэрто-Сальгар Жоана снова охватил страх. Ужас перед неизвестным отзывался судорогами в желудке. Несмотря на полученные чаевые, его кошелек был не намного тяжелее, чем в тот день, когда он пробирался на борт «Ла Эроики».
Пассажиры, переодевшись, сходили на берег в застегнутых доверху темных пальто и фетровых шляпах, как те чопорные лондонцы, которых Жоан иногда видел зимой в Каннах. Только он сам остался, как был, в своем белом костюме «для особых случаев». Студент оторвал его от горьких размышлений:
