Уяснив свое положение, Жоан пришел к выводу, что надо бежать. Не для того он так долго странствовал, чтобы снова очутиться на корабле, так и не повидав Соледад, не узнав о ее чувствах. Пять суток он терзался горькими мыслями: наконец-то он, умирая от любви, достиг родины Соледад, но как теперь с ней встретиться?
Изнывая от адской жары, он подружился с тараканами и с соседом-заключенным, но убедить тюремщиков, что ему необходимо остаться в стране, не сумел. Сознание собственной беспомощности подрывало его дух. Все его жалкие пожитки остались в трюме «Ла Эроики», при нем был только пропускной документ, раздобытый некогда отцом, серая тетрадка да три доллара в кармане. Ими он пытался подкупить охранника, но добился только того, что деньги одним махом перекочевали из его руки в карман униформы.
— Далеко отсюда до Боготы? — спросил Жоан соседа.
— Прибежище расфранченных болванов... и холод собачий. Чего ты там забыл?
— Женщину.
— Так девки и здесь недурны — горячие... Особенно негритянки, от них грехом за версту несет... ну, сам понимаешь.
Жоан ничегошеньки не понимал.
Когда ранним утром за ним явились двое патрульных, они обнаружили узника на полу, смертельно бледного и дрожащего, во власти бреда и галлюцинаций надрывно зовущего отца. Учитывая его плачевное состояние, им ничего не оставалось, кроме как везти его в больницу. Признаки дизентерии и обезвоживания организма были налицо.
Его насильно подняли и почти волоком дотащили до помятого полицейского фургончика, служившего на старости лет своего рода «скорой помощью» для арестантов. Кузов был отделен от водительской кабины толстой решеткой, за которой больной ехал как животное для зоопарка. Жоана, не стоящего на ногах, конвоиры бросили на пол в кузове наедине с его горячкой, а сами сели вперед.
В сильнейшем раздражении они пересекали бедные пригороды, вдыхая затхлые морские испарения, особенно удушливые под палящим солнцем. Машина обгоняла осликов и конные экипажи, с трудом протиснулась — не без помощи визгливой сирены — через оживленный кондитерский рынок. Здесь им преградила путь импровизированная демонстрация пишущей братии, вытесненной кондитерами с насиженных мест, однако при виде полицейского фургона толпа моментально рассеялась. Наконец, обгоняя битком набитые автобусы, они добрались до госпиталя Санта-Клара, где тюремных пациентов ожидала зловонная и обшарпанная реанимационная палата.
Полицейские кое-как припарковали фургон, заглянули в кузов, убедились, что больной едва жив, и отправились искать санитаров с носилками — или хоть кого-нибудь, на чье попечение передать мальчишку. Но им попалась только невозмутимая регистраторша, занятая по уши: она красила ногти.
Пока его конвой сражался с больничной бюрократией, Жоан поспешил воскреснуть. Свою болезнь он разыграл, что было совсем нетрудно: голод и нервное истощение положительно сказались на его актерских способностях. Но, хотя он и вправду чувствовал себя прескверно, до потери сознания и галлюцинаций ему было еще далеко. Просто он решил сбежать во что бы то ни стало и не придумал ничего лучше, чем прикинуться больным. Это оказалось легче легкого. Еще с вечера он начал стонать и биться в судорогах и не прекращал концерт всю ночь, так что утром пришедшие застали весьма печальную картину.
Через приоткрытую дверцу кузова Жоан тихо выскользнул наружу, огляделся и, убедившись, что вокруг никого нет, что есть мочи задал стрекача. В равнодушной ко всему городской суете его скоро и след простыл. Он петлял по улицам несколько часов, пока не затерялся в каком-то нищем квартале. Приткнуться здесь было совершенно некуда, но одно Жоан знал точно: он не вернется в Европу, пока не увидит своими глазами, правду ли сказал ему Ниньо Сулай.
Смешавшись с толпой нищих, он наконец-то смог рассмотреть, пусть и издалека, огромную крепость, стоящую здесь четыре столетия и до сих пор не разъеденную морем, — форт Сан-Фелипе-де-Барахас. Величественная цитадель не походила ни на что, виденное им в прежней жизни.
Юноша отвел душу, сидя на берегу, глядя на море и слушая шум прибоя. Не обращая внимания на косые взгляды прохожих, он провел свой старый ритуал усмирения волн — и волны покорились. Он долго не уходил, наблюдая несколько отчужденно, словно со стороны, за собственными метаниями между отчаянием и желанием поесть — голод, похоже, стал его единственным верным спутником в этом путешествии.
Теперь ему в кои-то веки важно было подольше оставаться на одном месте, чтобы дать время своим преследователям: пусть махнут на него рукой, решив, что он потерян навсегда. В закоулках этого города черт ногу сломит, и ежели кому вздумается прятаться, то самые опытные сыщики нипочем его не найдут. Царящий вокруг хаос идеально соответствовал целям Жоана.
Поздним вечером, понадеявшись, что полиция уже сбилась с ног и закрыла его дело, он побрел по узким переулочкам меж глухих заборов, чтобы как-то определить свое местонахождение. Выглядел он весьма и весьма жалко, и участь бесприютного бродяги неотвратимо маячила на горизонте.
