Чайковский ни теперь, ни в будущем не оформлял развода с женой. Он расстался с ней и еще глубже погрузился в мир иллюзий, которыми была наполнена его связь с г-жой фон Мекк. Он пишет Модесту: «Постепенно я вновь нахожу себя и возвращаюсь к жизни». Немалая заслуга в этом принадлежала женщине, которая стала его близким другом и в этом качестве внесла немалый вклад в то, что он вновь обрел душевное равновесие. Существенную роль играла и финансовая поддержка, которая теперь еще крепче привязывала его к его верной поклоннице, и Надежда прекрасно умела пользоваться этим инструментом. Когда в октябре 1877 года он в сопровождении брата Анатолия после короткого пребывания в Берлине прибыл в Кларан на Женевском озере, ему пришло известие о том, что г-жа фон Мекк назначила ему годовую ренту в размере шести тысяч рублей, которая позволяла немедленно сбросить с себя груз преподавательской работы в консерватории и в будущем заниматься исключительно композицией. В письме от 6 ноября он заверил ее в своей глубокой благодарности и пообещал, что «с этого дня каждая нота, слетевшая с его пера, будет посвящена ей». Еще незадолго до этого он писал ей: «Вам известно, дорогой друг, что слухи о моем сумасшествии не вполне безосновательны. Вспоминая обо всем том, что я сотворил, и обо всех нелепостях, которые я совершил, я невольно прихожу к выводу о том, что мой рассудок временами действительно не в порядке». Получив, наконец, финансовую независимость, он мог вновь беспрепятственно отдаться творчеству, о чем недвусмысленно выразился в уже упомянутом благодарственном письме от 6 ноября: «Вам я обязан тем, что ко мне с удвоенной силой вернулось трудолюбие. Никогда, ни на одно мгновение я не смогу забыть, что Вы помогли мне продолжать жить во имя моего творческого призвания». Отношения между Чайковским и г-жой фон Мекк изменились, о чем свидетельствует изменение характера их переписки. Раньше его письма шаблонно походили друг на друга, теперь же он был готов откровенно отвечать на ее вопросы о музыке или о любви. На вопрос о том, любил ли он когда-нибудь, он ответил так: «Вы спрашиваете меня, дорогой друг, знаю ли я иную любовь, кроме платонической. И да, и нет… если же Вы хотите знать, испытал ли я полное счастье в любви, то я отвечу: нет. Я даже думаю, что моя музыка является ответом на этот вопрос. Но если Вы спросите меня, известна ли мне власть и бурная сила этого чувства, то я отвечу Вам: да. И я скажу Вам также, что в своей музыке я много раз пытался выразить муки и сладость любви». Наилучшим примером этого является Четвертая симфония, где он воплотил в музыке мир своих чувств, что наложило на это произведение заметный субъективный отпечаток, как позднее и на Пятую и Шестую симфонии. В Четвертой симфонии отразились все разочарования и осложненные комплексом вины страхи личности, отягощенной сильной склонностью к гомосексуализму, и возбуждение, достигшее дикого накала под воздействием алкоголя, хотя противоречия между действительностью и вытесненными образами видятся несколько размыто, как бы из-под вуали. Сам он был глубоко убежден в высоких качествах этого произведения, о чем так писал г-же фон Мекк: «Я до глубины души убежден в том, что эта симфония — лучшее, что я создал до сих пор».
Из Кларана Чайковский с братом Анатолием и по его настоянию предпринял короткое путешествие в Париж с тем, чтобы ввиду еще не вполне удовлетворительного здоровья показаться известному терапевту доктору д’Аршамбо. Свое разочарование результатами этого обследования Чайковский так выразил в одном из писем: «Едва я начал рассказывать ему историю своей болезни, как он тут же бесстрастно и не без пренебрежения оборвал меня словами: да-да, я все это слышал уже не одну сотню раз, можете дальше не утруждать себя. После этого он сам, ни о чем меня не спрашивая, назвал множество симптомов моей болезни.
