Вернувшись в Москву, Чайковский в октябре 1878 года сложил с себя должность профессора консерватории (до этого он в течение года пребывал в отпуске). С этого момента началось его так называемое «кочевое время». В Москве у него уже не было собственной квартиры, и теперь он, подобно маятнику, метался между Россией и Западной Европой, посещая по пути родственников и друзей в Москве, Петербурге или Киеве. Он все еще страдал от навязчивых страхов и робости перед личными контактами. Тем приятнее было ему узнать, что г-жа фон Мекк предоставила в его распоряжение один из принадлежавших ей домов в ново-приобретенном имении Плещеево, которым он мог пользоваться как и когда ему было угодно, при единственном, но строгом условии, что ее самой в это время не должно было быть в имении. Лишь однажды их экипажи случайно встретились в лесу под Браиловом, что привело обоих в немалое смущение, и Чайковский, не произнеся никакого приветствия, лишь слегка приподнял шляпу. Даже мысль о том, что он может столкнуться с ней лицом к лицу и она, не дай Бог, догадается о его извращенных сексуальных наклонностях, приводила его в панический ужас. При этом письма г-жи фон Мекк заставляют предположить, что она уже надеялась на нечто большее со стороны своего «платонического друга». Первоначальная строгая сдержанность постепенно начинала уступать место настоящим объяснениям в любви. Она писала ему примерно так: «Вы снились мне всю прошлую ночь… Какое счастье чувствовать, что Вы со мной, что я Вами обладаю… Если бы Вы только знали, как я Вас люблю. Это уже нелюбовь, это обожание, поклонение, обожествление». Насколько она стремилась сделать их личные отношения более близкими, следует также из того, что зимой 1878–1879 годов она пригласила его во Флоренцию и сняла для него великолепную квартиру рядом со своей роскошной виллой. Но и теперь они лишь ежедневно обменивались письмами, которые передавали слуги, а личная встреча так и не состоялась. Чайковский слишком хорошо запомнил шок от неожиданной встречи их экипажей в Браилове, после которой он потерял сон и аппетит и вновь впал в глубокую депрессию, о чем так писал Модесту: «Вчера у меня снова был истерический припадок, я прорыдал весь вечер». Во Флоренции он, похоже, и сам стремился к большему, ибо спустя несколько лет после свадьбы брата Анатолия исповедался ему в том, что также испытывал потребность в любви женщины. Возможно, что он не вполне отдавал себе отчет в том, что нуждался не столько в женской, сколько в материнской любви, и его переписка с г-жой фон Мекк представляет собой в действительности почти классический пример связи между матерью и сыном. С этой точки зрения они оба должны были получить немалое удовлетворение, когда в 1884 году состоялась свадьба Сашиной дочери Анны и сына Надежды Николая и, по крайней мере хоть таким образом, между ними возникли семейные узы.
