Сразу же после смерти Малера возникла доктрина, согласно которой его произведения следует воспринимать как «абсолютную музыку». Это в дальнейшем создало серьезные трудности на пути правильного толкования этих произведений. Лишь изучение литературных, религиозных и философских источников симфонизма Малера ясно показывает, что в основе всех его симфоний, в том числе и чисто инструментальных, лежат вполне определенные программы. Сам Малер утверждал, что он «в состоянии передать в звуках все свое мировоззрение, философское понимание жизни, точно так же, как любое восприятие, природное явление или пейзаж». Из этого следует, что понять симфонизм Малера можно, лишь зная намерения композитора. Анализ симфонического творчества Малера в этом аспекте приводит наблюдателя к неожиданному и совершенно однозначному выводу о том, что его музыка является программной. Но это не иллюстративная музыка Гектора Берлиоза, Ференца Листа или Рихарда Штрауса, а своего рода «эзотерическая» программная музыка. В музыке Малера воплощены не только произведения всемирной литературы, но и достаточно часто — личные переживания, исповеди, видения или философские воззрения, что позволяет трактовать симфонизм Малера как автобиографию и метафизику в звуке. До конца своей жизни он оставался верен принципам программной музыки. Тот факт, «по в, «Мюнхенском заявлении» 1900 года он объявил о намерении не предавать в будущем, гласности внемузыкальные идеи, картины и образы, определяющие исповедальный характер его музыки, вовсе не означал отхода Малера от программных принципов юности. Этим он хотел лишь предотвратить грубые ассоциации, которые могли возникнуть у слушателей на основе программ отдельных частей его симфоний. Он предпочитал «быть непонятым, чем быть понятым рационально или, более того, в духе иллюстративной программной музыки».
Как литератор Малер не проявил себя столь же масштабно, как, например, Роберт Шуман, Рихард Вагнер или Арнольд Шенберг, но, тем не менее, его по праву причисляют к самым начитанным композиторам эпохи позднего романтизма. Малер обладал универсальным, почти энциклопедическим образованием, поэтому неудивительно, что в юности он выступал как поет и композитор в одном лице и сам писал тексты для песен и сказочных опер. Его философский горизонт был невероятно широк и простирался от мыслителей античности до немецких философов XIX века. Однако, как почти поэтически выразился Бруно Вальтер, «солнцем в небе его духовного мира был Гете, которого он знал на редкость всеобъемлюще и очень любил цитировать, демонстрируя чудеса феноменальной памяти». Безоговорочная ориентация Малера на Гете выражается даже в построении его высказываний, в частности, например, когда он заверял, что не написал ни одной ноты, которая не была бы «абсолютно истинной». Впоследствии Арнольд Шенберг расширил эту формулировку до многократно цитированной фразы: «Музыка не должна украшать, она должна быть истинной». В отличие от Шенберга, Малер не писал трудов по теории искусства, но многочисленные высказывания, сделанные им в письмах, и воспоминания его друзей позволяют получить представление о его мировоззрении как художника и о его взглядах на актуальные проблемы музыкальной эстетики. Эти высказывания позволяют также понять, насколько сильное влияние на музыкально-эстетическое мышление Малера оказали литераторы, поэты, философы и, не в последнюю очередь, композиторы. Решающие интеллектуальные импульсы Малер получал не только от Гете, но и, прежде всего, от Э. Т. А. Гофмана, Айхендорфа, Шопенгауэра и Вагнера. Интересно, что о своей Третьей, и, прежде всего о Восьмой, симфонии Малер говорит на языке максим, близких к античному учению о «мировой музыке» («musica mundana»). Данное им определение симфонии как отображения вселенной во многом соответствует учению Боэция, несчастного канцлера короля Теодориха, который видел в «инструментальной музыке» («musica instrumental is») достоверное отображение неслышимой «мировой музыки» («musica mundana»). Лишь тот, кому известна идея Малера о гармонии сфер и его убеждение в том, что музыка должна быть отображением природы, кто знает, что в основе всех симфоний Малера лежит не названная явно программа, то есть некая литературно-философская идея, в состоянии понять, почему он видел в своем симфонизме выражение некоего универсального мировоззрения.
