Здесь он делал торопливые записи непосредственно под влиянием обуревавших его настроений и эмоций. В дневнике содержатся сведения и о его гомосексуальных проявлениях, при описании которых он пользовался особым шифром, и записи, позволяющие судить о роли алкоголя в его жизни — эта роль была намного более значительной, чем полагали знавшие его люди. Здесь имеется также немало указаний на физические и психические недомогания, представляющие значительный интерес с медицинской точки зрения. Первые записи, сделанные Чайковским летом 1873 года во время поездки по Германии и Швейцарии, повествуют об «ужасном состоянии нервов» и о «чрезмерных желаниях», возникших после посещения цирка в Веве, удовлетворить которые не представлялось возможным. Всеми фибрами души он рвался домой, к русским лесам и равнинам. Проезжая на обратном пути через Милан, он пишет о сильной боли в эпигастральной области, которая была особо сильна по утрам, и о том, что с трудом смог получить в аптеке болеутоляющее масло. Вернувшись в Россию в августе 1873 года, он провел несколько недель в имении Шиловских в деревне Усово, где работал над симфонической поэмой «Буря» по мотивам одноименной драмы Шекспира. Постепенно его начинают тяготить отношения с очень капризным Володей Шиловским, которые прежде всего мешали творческой работе. В декабре 1873 года он пишет Модесту о том, что нет никого, с кем бы его связывала истинная глубокая дружба, а также о том, что он прервал отношения с Володей.
Однако он недолго пребывал в подавленном настроении. В декабре с триумфальным успехом проходит премьера «Бури», в марте с таким же успехом исполняется Второй струнный квартет, премьера оперы «Опричник» приносит Чайковскому Кондратьевскую премию размером в 300 рублей, и летом 1874 года он отправляется в новое путешествие, на сей раз в Италию, где посещает Венецию, Флоренцию, Рим и Неаполь. Позднее он искренне полюбил эту страну, но первое путешествие оставило у него грустные впечатления, как видно из писем к Модесту: «… Венеция такой город, что если бы я был вынужден оставаться здесь дольше, то от отчаяния уже бы на пятый день повесился… В Неаполе дошло до того, что я, не переставая, плачу от тоски по родине… В такие моменты черной меланхолии я готов отдать все за то, чтобы увидеть рядом дорогое лицо… Рим мне ненавистен… черт бы его побрал! Во всем мире есть только один город и это — Москва!». Наверное, он думал об Алеше, 14-летнем крестьянском пареньке с круглыми глазами и торчащими во все стороны светлыми волосами, которого он взял к себе слугой. Этот мальчик с первого взгляда запал ему в сердце. Чайковский сделал ему немало ценных подарков, среди них дорогую шубу, но Алеша стал для него причиной постоянной душевной муки, ибо он был вынужден тщательно скрывать свою любовь от всего мира. Его тревожил также младший брат Модест, который и в хорошем, и в плохом был его двойником: «Меня по-настоящему тревожит то, что ты не смог избежать ни одного из моих пороков… Ты стал моим зеркальным отражением, в котором я вижу все свои недостатки».
