В день завершения Первой симфонии, которая носит название «Зимняя греза», Чайковский писал брату Анатолию: «Я много работаю, в основном по ночам. Сегодня я закончил Первую симфонию. Я нервничаю, меня часто мучают ужасы и страх смерти. Врач посоветовал мне поменьше работать, иначе я в конце концов могу попасть в лечебницу для нервнобольных». Модест пишет, что «ни одно из его произведений не стоило ему такого труда и таких мук, как эта симфония», и принято считать, что в дальнейшем он не написал ни одной ноты своих произведений в ночное время. О кризисах, которые он впервые испытал во время работы над Первой симфонией, но которые также повторялись и в дальнейшем — сам он их называл «апоплектическими припадками» и «сердечными приступами» — Герберт Вайншток писал: «Нам ничего не известно о том, что он страдал какой-либо серьезной болезнью… По-видимому, он был неврастеником… Факты и намеки позволяют предположить, что основной причиной переживаемых им душевных потрясений и нервных расстройств было насильственное подавление полового влечения, безуспешные попытки влюбиться, как все другие люди, и постоянный страх того, что злонамеренное и бессердечное общество докопается до его тайной натуры и его истинных эротических склонностей… В сплетнях его имя связывали с именами студентов консерватории… Однако все эти имена не в состоянии отменить важнейший факт, состоящий в следующем: эротическая природа Чайковского и его конфликт с этой природой оказали влияние на всю его последующую жизнь и придали его личности и отчасти его музыке характер, исполненный мрачности, чувственности, интроспективности и мировой скорби». Чайковский стыдился своих «противоестественных» склонностей и испытывал из-за своей «тайны» чувство вины, считая себя человеком, достойным презрения, в результате чего все чаще впадал в депрессивное состояние. Его письмо сестре Саше, написанное летом 1867 года, содержит характерные намеки на это: «Ты, наверное, и сама заметила, что я страстно тоскую по тихой, спокойной жизни на земле, в деревне. Это идет от того, что, хотя мне еще далеко до старости, я уже очень устал от жизни… Окружающие меня люди часто удивляются моей неразговорчивости и моему частому дурному настроению, хотя в принципе моя жизнь совсем не плоха… Но, тем не менее, я избегаю общества, не в состоянии поддерживать знакомства, люблю одиночество, молчалив. Все это объясняется пресыщением жизнью. Ты, наверное, подумаешь, что подобное состояние души обычно навевает мысли о женитьбе. Нет, дорогая! Усталость от жизни сделала меня слишком ленивым для того, чтобы заводить новые связи, слишком тяжел на подъем, чтобы завести семью».
Такие высказывания, записанные в состоянии депрессии, характеризуют симптомы, патогномоничные для данного заболевания. Усталость от жизни, молчаливость, беспричинная подавленность являются столь же типичными симптомами, как и безынициативность, которую Чайковский называет ленью. Тем более важно подчеркнуть, что он был в состоянии преодолевать эту латентную летаргию мощным творческим порывом. Под влиянием подсознательной тяги к самоунижению он приписывал себе неспособность к завязыванию новых общественных связей и, тем более, к созданию семьи, чему, однако, противоречит эпизод, произошедший в 1868 году. В этом году в Москве гастролировала выдающаяся певица Дезире Арто, и, хотя она не принадлежала к числу писаных красавиц, Чайковский проникся к ней столь сильной симпатией, что решил жениться, о чем 7 января 1869 года написал отцу: «Очень скоро мы воспламенились нежной взаимной симпатией, вслед за чем последовали признания. Естественно, вслед за этим сразу встал вопрос о законном браке и мы решили, что поженимся будущим летом, если этому ничего не помешает». Похоже, впервые мысли о присутствии рядом с ним женщины и даже о браке не показались ему абсурдными. Вероятно Чайковского очаровал не шарм певицы, а сила и независимость женщины, старшей его на пять лет, в профессиональных успехах и свободных нравах которой было даже что-то мужское. Он сочинил для нее романс ор. 5 и в декабре 1868 года написал Модесту, что «очень в нее влюблен». И если мадам Арто через несколько месяцев после отъезда из Москвы вышла замуж за испанского баритона Падилью, то виной тому беседа, по-видимому, состоявшаяся между нею и Николаем Рубинштейном, в которой тот поставил ее в известность о некоторых склонностях Чайковского. Петр не получал от нее писем, и похоже, что после известия о ее замужестве, его чувства к ней быстро охладели, о чем он писал брату Анатолию: «Что касается моего любовного интермеццо… то я должен тебе сказать, что не знаю, хочу ли еще вступить в царство брака; дело идет совсем не по намеченному плану». Тем не менее он обдумывал возможность интимной связи с Дезире Арно, и нам известно, что гомосексуалисты вполне способны к гетеросексуальным контактам. Сердце его, судя по всему, не было разбито известием о свадьбе «невесты», но гордость его была уязвлена, отчего он длительное время страдал.
