– Ты уверен, что через два года ты будешь хотеть видеть рядом с собой меня? Тридцативосьмилетнего учителя английского языка и литературы…
– Я могу задать вам встречный вопрос – уверены ли вы, что я не надоем вам за такое длительное время? – не остался в долгу Беллами. – Это бессмысленно обсуждать, пока мы не знаем, что будет хотя бы завтра.
– Завтра понедельник, и я представить не могу, где отыщу силы, чтобы заставить себя пойти на работу… – ловко перевёл тему Ховард, опасаясь, что разговор повернёт не в то русло.
Опасался ли он, что рано или поздно Мэттью перестанет тянуться к нему, отыскав новый объект для обожания? И снова да – беспокоящее, будоражащее и пугающее. Думать об этом по-прежнему не хотелось, а особенно – в подобном настроении, когда всё тело ломило от истомы, а прижавшийся сверху подросток болтал о чём-то, беспокоя руками воду вокруг себя, то вспенивая гель для душа пальцами, то запрокидывая голову на плечо Доминика, чтобы посмотреть прямо в глаза.
– Ещё я думаю об отце, – сказал он и замолчал, принимаясь водить влажной губкой себе по груди. Судя по сосредоточенности на его лице, он изо всех сил пытался выглядеть как можно более безразличным, при этом переживал о сказанных словах даже больше, чем можно себе представить.
– Хочешь поговорить об этом? – осторожно спросил Доминик, забирая губку и опускаясь ею на шею Мэттью. Тот сглотнул и ничего не ответил, глядя куда-то в сторону.
Несомненно, ему хотелось разрешить этот вопрос раз и навсегда, – лишить себя тяжких раздумий об отце, избежать необходимости изображать дружелюбие и, быть может, наладить отношения с тем, кто подобного исхода желал откровенно сильно, всё же не спеша делать какие-либо решительные шаги в пользу этого.
– Не хочу. Но воспоминания о вчерашнем дне преследуют меня почти так же часто, как и о вечере… Чувствую себя странно.
– Нельзя бесконечно нежиться в приятных воспоминаниях, необходимость осмыслить более важные вещи рано или поздно даст о себе знать, – вопреки серьёзному тону, Доминик улыбнулся и провёл пальцами по рёбрам Мэттью, а тот дёрнулся и хихикнул. Ничего не могло испортить их настроения сейчас, даже намёк на начало серьёзного разговора.
– Неужели ему не всё равно? Мама сказала, что пока мы были во Франции, он звонил несколько раз, надеясь услышать положительный ответ на своё предложение погостить у него. Он показал мне фото… Мои опасения подтвердились, – он вздохнул, – у меня есть сестра.
Доминик поражённо молчал, вслушиваясь в размеренное дыхание Мэттью и едва слышимый шелест воды в ванне.
– Как вы и говорили, я не должен сильно удивляться. Ма не хотела говорить об этом, а отец, приезжая каждый раз в гости, отмалчивался или переводил тему. Судя по фотографии, ей не больше четырёх. Должен ли я продолжать общаться с ним?
– Ты мог бы дать ему шанс, – Ховард обнял его. – Знаешь, последний.
– Я боюсь окончательно потерять доверие к нему.
– Не бойся, действуй, – он усмехнулся. – Помнишь?
– Наверное, нам нужно выбираться из ванной, иначе мы рискуем остаться здесь до вечера, – Мэттью недвусмысленно двинул бёдрами и хихикнул.
Его умение с лёгкостью перепрыгивать с темы на тему, меняя настроение беседы, вызывало волну и неподдельного умиления, и напряжения, ведь это иной раз не давало довести диалог до логического завершения. Но зачастую он сам продолжал рассуждать о важных для себя и Доминика вещах, отвлёкшись на что-то стороннее уже через несколько минут, будто бы вспоминая, зачем всё это затевал.
Уже в спальне, укутанный в огромное мягкое полотенце, Мэттью уткнулся носом в шею Доминика и тяжко вздохнул, цепляясь пальцами в плечи и прижимаясь всем телом. Беззащитными жестами лишний раз подтверждая, что даже при видимом желании справляться со всеми неприятностями самостоятельно, он оставался беззащитным ребёнком, не готовым к тем проблемам, которые преподносила ему судьба. Всё могло быть гораздо хуже, вежливо напоминал себе Ховард, осторожно обнимая хрупкие плечи и привлекая к себе. Он думал том, сколько ещё придётся вытерпеть им двоим – вместе и по отдельности.
***
Спустя час, успокоенный и накормленный сытным завтраком, Мэттью начал собираться домой, долго не решаясь выйти через парадную дверь. Его опасения можно было с лёгкостью понять, потому как и сам Доминик, каждый раз заходя в гости в дом Беллами, боялся быть замеченным и уличённым в чём-либо предосудительном, хоть последнее и вряд ли вообще приходило кому-либо в голову. Его спасало положение учителя, и одно только это позволяло с относительно спокойным сердцем стучаться в заветную дверь, каждый раз видя за ней озарённое счастливой улыбкой лицо.
– Ты можешь выйти через зимний сад, если хочешь, – предложил уже привычно Ховард, склоняясь к подростку, чтобы потрепать его по волосам.
– Каждый раз я не решаюсь, как какой-то трус, – пробурчал тот, отворачивая голову.
– Мне жаль, что это доставляет тебе столько неудобств, – Доминик опустился перед ним на колени, недолго перед этим думая, а Мэттью тут же уселся на стоящий позади стул, держа в руках шапку, которую достал из рукава куртки.
