Теперь они были на равных, и дыхание Мэттью стало громче сотрясать воздух, наполняя собой тишину. Руки настигли своей цели, и тот всхлипнул, начиная едва заметно двигать бёдрами, слепо водя руками по груди учителя. Пальцы то и дело задевали уже твёрдые от возбуждения соски, кружа вокруг невесомыми касаниями. Доминик старательно изображал ленивое желание, тогда как всё тело держала в непроходящей жажде страсть, охватившая совсем не внезапно. Его мальчик становился смелее, позволяя себе что-то новое, с каждым разом действовал всё решительнее, а сегодняшняя ночь, подарившая им два часа взаимных ласк, раскрепостила его сильнее. В груди копилась сладкая истома, а в голове кружили образы – один ярче другого, напоминая, предполагая, предостерегая. Сомнений почти не оставалось, потому что единожды принятое решение принялось самостоятельно отсчитывать дни в воображаемом календаре, вычёркивая цифры и приближая к заветной дате.
– Я возьму тебя летом, – сказал наконец Доминик, чувствуя, как напрягся Мэттью, поражённо вздохнув. Их взгляды пересеклись. – На исходе девятого июня, если ты по-прежнему будешь этого хотеть.
– Буду, – незамедлительно отозвался тот, сжимая бёдра и протяжно стеная, запрокидывая голову назад. – И сейчас, и завтра, и летом… хочу вас, сэр.
Долгожданные слова достигли ушей Ховарда, и он с облегчением выдохнул, ощущая жар совсем иного толка – возбуждение не давало грудной клетке сделать лишнего вдоха, а Мэттью, сидящий на нём и горячо прижимающийся голой кожей в самых интересных местах явно не служил источником успокоения. Пальцы словно сами по себе, без каких-либо команд двинулись дальше, касаясь ягодиц, ложась крепким захватом – собственническим и уверенным. Мэттью в очередной раз вздохнул судорожно, подаваясь чуть назад, вжимаясь туда, где возбуждение невыносимо тянуло и молило о чём-либо более приятном, чем контакт с неуютной тканью брюк.
– Сможем ли мы так долго ждать? – спросил Беллами, запуская руку себе между ног – она резво скрылась среди складок, в конечном итоге достигая места своего назначения.
Доминик стиснул зубы, почувствовав, что замок на ширинке не торопясь расстегнули, делая из этого очередную своеобразную игру. Мэттью смотрел ему прямо в глаза, на его щеках выступил уже заметный румянец, а лоб покрыла испарина.
– Так нужно, – сказал Доминик вслух то, что повторял про себя, как минимум, десяток раз в неделю, убеждая самого себя в том, что ждать – лучшее, что они могут делать в перерывах между подобными… играми. – Мы говорили об этом, ты ведь…
– Я знаю, – прервали его. – Коснитесь меня. Там.
Мэттью выглядел по-настоящему прекрасно. Растрепавшиеся волосы, спутавшиеся ото сна, распахнутый, хватающий воздух рывками, рот с красноватыми от поцелуев губами, тяжело вздымающаяся грудь и едва заметная дорожка волос, уходящая от пупка вниз, прикрытая одеялом, норовящим сползти окончательно. Руки Доминика сами по себе сжались сильнее на ягодицах, а ширинка, поддавшаяся ласковому напору пальцев подростка, расстегнулась, давая секундное облегчение.
– Здесь? – поддразнил Доминик, наслаждаясь реакцией.
На щеках Беллами выступили красноватые пятна, а в глазах плескалось желание получить всё и сразу сейчас же, и не было никакой возможности отказать ему в этом. Он надавил чуть пальцами, разводя их в стороны, и подался вверх, едва почувствовав, что брюки чуть сползли, давая столь ожидаемую свободу изнывающему о желании члену. Белья на нём не было, он попросту не успел его надеть, судорожно натягивая одежду в гостиной.
– Коснуться тебя там, где уже однажды побывал мой язык? – его несло, захлёстывая горячкой воспоминаний об уютной парижской ночи. Мэттью упрямо мотнул головой, активно ёрзая и вздрагивая, когда пальцы Доминика достигли своей цели. – Где я гладил тебя, сходя с ума от ощущений, думая лишь о том, когда я смогу сделать нечто более существенное…
– Да…
– Только коснуться?
Мэттью упрямо молчал, кусая губы.
– Хорошо, – Доминик попытался убрать руку, но его тут же ухватили за запястье.
– Нет!
– Что мне сделать, детка?
Доминику нравилось спрашивать. Знать мнение Мэттью на любой счёт, быть направляемым, имея хоть какой-то чёткий и относительно приличный ориентир. Страсть кружила голову, либидо требовало чего-то более существенного, а разум утешал мыслями о лете – горячем, долгожданном, даже немного развратном, и от этого не стало легче. Пальцы скользнули дальше, надавливая, обозначая свои намерения, проникая совсем немного.
– Это может быть приятным, – начал осторожно Ховард, сглатывая скопившуюся во рту слюну, – если расслабиться и отдаться чувству.
– Это странно, – шепнул Мэттью, исследуя лицо Доминика внимательным взглядом, выражающим готовность слушать и даже действовать так, как скажут.
– …и может быть странным, – Ховард улыбнулся. – Ты не обязан любить это, и никто не заставит тебя делать то, чего тебе не хочется.
– Мне… любопытно. И приятно, именно сейчас… – всхлипнув, подросток подался назад на пальцы. – Ох.
