Внезапная тишина пришла со звоном в ушах. Доминик подошёл к окну и, отодвинув светлую занавеску, посмотрел на улицу. На пешеходной дорожке стоял этот самый мужчина и с кем-то мило беседовал, жестикулируя руками. Наверное, встретил соседа, и теперь хвалился ему, что дом не простаивает без дела – какой-то идиот снял его на двое суток, заплатив… Ничего не заплатив. Об этом ещё предстояло узнать у Мэттью, который провернул подобное дело у него за спиной, успев уладить все до единой проблемы, представившись Домиником Ховардом.
Маленький хитрый засранец.
Пройдя вглубь дома, он оказался в гостиной. Обставленная без особого вкуса, она всё равно окутывала уютом и напоминала о чём-то давно забытом – о детстве, беспечности, родителях… Думать об этом было приятно, несмотря на все переживания, которые преследовали его всю жизнь. Сейчас он чувствовал себя на удивление хорошо. В желудке сладко потянуло, когда он в полной мере осознал, что находится в одном с Мэттью городе, и тот, скорее всего, уже принялся виртуозно врать отцу о том, как он проведёт этот вечер. Сомневаться в том, что подросток весь день сочинял относительно желания провести остаток праздника подальше от родителей и каких-либо взрослых не приходилось.
Забравшись на второй этаж, Доминик обнаружил две двери. Одна из них вела в уборную, а вторая в спальню, из которой можно было пройти в ещё одну комнату, оборудованную под подобие кабинета. Этот дом был явно рассчитан либо на одного человека, либо на семейную пару без детей, потому как расположиться отпрыскам было бы просто негде. Что лишний раз и подтвердило слова хозяина дома – раньше здесь жила его мать, возможно уже почившая, либо же переехавшая куда-либо ещё.
Покинув дом, Ховард попробовал запереть его, боясь, что в первый раз у него это вряд ли получится. Но он без проблем провернул ключ два раза, положил его в карман и последовал к машине, припаркованной не там, где ему было нужно. Быстро справившись с задачей, он забрал с заднего сидения пакеты и свёртки, занёс их в дом и вновь запер его, решившись прогуляться. Наверняка, если хорошо поискать, он найдёт пару магазинчиков, которые в почти восемь вечера могли оказаться открытыми. Если же ему не повезёт, подышать свежим воздухом ему всё равно не помешает.
По дороге он набрал пару сообщений, сунул телефон в карман и с довольной улыбкой продолжил свою прогулку, по пути наткнувшись на ещё один магазин, по ассортименту больше похожий на аптеку, который носил гордое название Superdrug. Когда он добрался до выстроившихся в ряд кафе, желудок напомнил о себе. Решив, что от кусочка пиццы ещё никто морально не пострадал, Доминик заглянул в Pizza Express.
Телефон в кармане завибрировал аккуратно тогда, когда в желудке образовалась блаженная полнота.
«Я буду ближе к одиннадцати», – гласило сообщение.
Часы, висящие над столиком, показывали почти девять.
«Тебе придётся придумать досуг для меня», – Доминик шутливо подразнил Мэттью.
Они перебросились ещё несколькими ничего не значащими сообщениями. Ховард устроился на диванчике со всем удобством, расположив одну руку на мягком подлокотнике, а второй лениво ковыряясь вилкой в салате, который заказал в компанию к уже съеденным двум кускам пиццы. Еда здесь была выше всяких похвал, и предаться гедонистическим радостям показалось не самой плохой идеей, когда нужно было переждать ещё два часа. Окна кафе выходили на парк близ церкви, где богато раскинулись сочно-зелёные деревья, пряча серое здание за своей листвой.
На душе было легко, и настроение уверенно ползло вверх. Мэттью продолжал сыпать сообщениями, то заигрывая, то неся малопонятный бред, а под конец, когда стрелки часов показали девять, написал:
«Время для представления»
Доминик нахмурился, но не стал ничего спрашивать, наперёд зная, что не получит ответов на заданные вопросы. Меж тем, Беллами продолжал держать его в курсе событий.
Расплатившись по счёту, Ховард покинул кафе и двинул вверх по улице, пытаясь запомнить этот момент. Было в нём что-то предвещающее, напоминающее, волнующее… Слишком много всего – и так мало желания копаться в себе. Он делал это так часто, что мог бы получить премию «Самокопатель года», потому что рефлексировать позволял себе неприлично часто. Даже понимая, как это вредно, он не мог сдержаться, заводя одну и ту же пластинку вновь и вновь, предаваясь сизифову труду.
