Сомневаясь в каждом движении, Доминик всё же решил не заниматься поисками пижамных штанов, которые он надевал редко, и только когда в доме было холодно, и снова отогнул угол одеяла, устраиваясь на своей половине. И, стоило ему только улечься и прикрыть глаза, к его груди тут же прижались и, как ни в чём ни бывало, продолжили спать, словно для этого перемещения Мэттью и вовсе не просыпался. Ховард улыбнулся и прикрыл глаза, проваливаясь в сон, впервые за последние несколько недель не терзаясь предположениями и переживаниями.
***
Он начал забывать, насколько было приятно просыпаться рядом с кем-то, кого по-настоящему хотелось любить и обнимать. Мэттью спал рядом, отвернувшись, но не забывал прижиматься всем телом к Доминику, чувствующему себя злостным похитителем и растлителем малолетних детей, потому что утренняя потребность организма пришла бы в любом случае, но он предпочёл её проигнорировать, целуя Беллами в плечо; ему нравилось делать это, а Мэттью каждый раз отзывался восхищённым вздохом.
На часах призывно светилось семь утра, и Ховард поблагодарил судьбу за то, что она разбудила его в привычное время, потому что будильник с вечера он поставить, конечно же, забыл, но привычный распорядок дня сделал это за него.
– Мэттью, – произнёс он хриплым со сна голосом, прикрывая глаза и щекоча его кожу ресницами.
Тот просыпался медленно, лениво повернул голову и замычал, тут же отворачиваясь, потому что вставать в такую рань в первый день каникул ни одному школьнику не хотелось.
– Пора собираться, нужно отвезти тебя домой, иначе твоя мама сойдёт с ума от беспокойства.
– Не сойдёт, – пробормотал Беллами в одеяло, поворачиваясь сначала на спину, а после на бок, оказываясь лицом к лицу к Доминику. – Ведь я окажусь дома раньше, чем она придёт.
– Мы должны поговорить обо всём, – напутственно заметил Ховард, понимая, что было не время и не место для подобных разговоров.
У них было полно времени, чтобы обсудить то, что произошло между ними, но в этот день хотелось лишь наслаждаться внезапно открывшимися возможностями, умирая от нежности Мэттью, желая зацеловать его до потери пульса. В чём Доминик не смог отказать себе, когда Беллами прижался к его груди, соприкасаясь с ним бёдрами и грудью, а ещё – губами, оказавшимися в миллиметре друг от друга.
Этот поцелуй был совсем другим – Мэттью не проявлял никакой инициативы, лишь только его ладонь покоилась на груди Доминика, пока тот пробовал с его губ вчерашнюю мятную пасту, млея от ощущений. Всё было по-другому, нереальным, пугающим, но от этого более прекрасным, особенно когда Беллами откинулся на спину, и Доминик повис над ним, не прекращая терзать его рот, проскальзывая языком к его зубам, оглаживая ласково и предупреждающе, сцеловывая утреннюю дрёму и обещая ещё больше, когда придёт для этого время.
– А теперь вставай, – оторвавшись от таких соблазнительных губ, покрасневших и увлажнившихся от их слюны, Доминик сел на постели, отворачиваясь, давая Мэттью возможность выскользнуть за своей одеждой в ванную комнату без оценивающего взгляда со стороны учителя.
***
Нельзя было сказать, что Мэттью стал вести себя по-другому – вызывающе или намекая всячески на то, что между ними было, несмотря на то, что ничего почти и не было. Но только два поцелуя для впечатлительного Беллами могло бы хватить, чтобы он каждый раз, завидев что-нибудь романтичное, начинал бы хихикать или поглядывать на Доминика, но он никак не демонстрировал даже наедине то, что случилось, продолжая быть самим собой – таким, каким он был до этого вечера пятницы.
Доминик отвёз его домой, высадив за метров двести от дома, вручил пакеты с едой и кивнул, прощаясь, обещая позвонить через пару часов. У него были дела, которые откладывать было бессмысленно, а банк по субботам работал до трёх часов, посему нужно было поторопиться, чтобы потом ещё успеть заехать к Хейли – наверняка обиженной на него, отчего она будет язвить первые полчаса особенно сильно, поэтому не стоит рассказывать ей обо всём с порога.
***
