Тот ничего не ответил, стащил капюшон до нормального положения, подумал с секунду над чем-то невероятно важным и проскользнул своими длинными и тонкими пальцами под руку Доминика, цепляясь в его локоть, с невозмутимым видом глядя вперёд – всячески выражая готовность двигаться дальше. Обмен точными и почти незаметными ударами ниже пояса был успешно завершён, и Пол, напомнивший о себе неловким кашлем, зашагал дальше, крепко держа два чемодана – свой и Доминика. Касание Мэттью почти ощутимо жгло ткань пальто, тот держал ловко и уверенно – так, как Ховард любил и помнил, бережно храня в голове воспоминание о том, как впервые почувствовал эти тёплые пальцы на своей руке, а ещё в карманах пальто, когда тот, невинно улыбнувшись, сказал, что ему было холодно.
Их отношения состояли из сочетания чего-то тёплого, ласкового и одновременно яркого – эмоционально и предметно, когда Доминик держал Мэттью за плечи, пока тот пытался наиграть на гитаре что-нибудь своё, не принадлежащее никому другому; когда обнимал осторожно и решительно одновременно, касаясь носом шеи, дышал горячо и сводил с ума запретностью того, что они творили за закрытыми дверьми. Эта смесь уверяла в том, что всё, что они делали и делают, не так уж и плохо, особенно Доминик любил напоминать себе, что он держался и так достаточно долго, прежде чем хотя бы позволить себе коснуться Беллами там, где никто прежде не прикасался. Ховард не был святым, но искать себе оправдания стало для него чем-то вроде ежедневного ритуала, который он совершал либо перед сном, либо моясь в душе, стоя под горячими и упругими струями. Он нарушал закон, скрывал их отношения от общественности, а в частности – от невероятно заботливой и честной миссис Беллами, готовой ради Мэттью на всё. От этого вся эта логическая цепочка, выстроенная с таким трудом, рушилась в мгновение, осыпая острыми осколками совести и переживаний, больно царапая заодно и за то, что Ховард так и не смог отказаться от того, что само пришло к нему в руки.
Он не был дураком, не предполагая ещё тогда, что подобное общение в конце концов сможет перехлестнуть за край, оставляя после себя жгучее желание со стороны Ховарда. Ему по-прежнему хотелось оплакивать прошлую жизнь, но он осознанно и совсем искал выход из этого тупика, блуждая в поисках поводов для радости. И этот повод пришёл к нему сам, глазея невероятно красивыми глазами, наивно выдвигая предположения о том, что Доминик был лучше, чем мыслил. Беллами не знал тогда об учителе ровным счётом ничего, но хотел верить, потому что смело выбрал именно его – по ряду причин, – и, если бы он ошибся, то его ждало бы очередное потрясение, к которому он определённо не был бы готов. Но случайности не бывают случайны, их дороги пересеклись, и Ховард встретил понимающего, яркого и чувственного Мэттью, любящего и ласкового, готового теперь отдать всего себя, не размениваясь на мелочи. А Доминик стал для него надеждой, что не все «те самые взрослые» – конченые негодяи, желающие причинять только боль, что среди всех тех дел, которыми они заняты, есть время и на то, чтобы уделить одинокому подростку час в день. И время, которое они посвящали друг другу, со временем, начало прогрессировать в положительную сторону.
Ховард никогда не чувствовал, что Мэттью мешает ему, принимая его присутствие, уже через несколько дней начиная ждать этих вылазок – совместных прогулок до дома, поездок к родным местам Доминика, походам в кино. Чувства не возникают на пустом месте, и привязанность – тоже, образовываясь незаметно, но крепко и без надежды избавиться от этого стойкого сочетания переживаний и радости. Беспрестанно думать о человеке, предполагать его реакции, выдумывать темы для разговоров, а после делать всё наоборот, получая взамен больше, чем надеялся.
***
Сент-Панкрас завладел вниманием Мэттью в ту же секунду, когда они оказались в другом здании, выполненном в более современном стиле, приковывающим взгляды случайно или не очень оказавшихся здесь людей. Изящные металлические конструкции, в сочетании с прозрачным стеклом, образовывали высокие своды, уходящие далеко наверх, защищающие уезжающих и провожающих от мерзко моросящего снега, вздумавшего сыпать под конец года, будто бы навёрстывая упущенное за все зимние дни.
– В 1940 году часть вокзала была разрушена, – вспомнил Доминик, также смотря вверх, следя за медленно уплывающим самолётом в небе. – Немецкая авиация бомбила всё, что только могла, пытаясь выразить своё превосходство.
– Никогда не смогу понять мотивов этого мерзкого нациста, – протянул задумчиво Беллами, лишь бы что-нибудь сказать.
– Даже не пытайся. У тебя слишком доброе сердце, – ласково произнёс Ховард, прижимая незаметно руку Мэттью к себе плотней; тот нарочито безразлично отвернулся.
