«Изоляция Верхоянского — несомненно крупная ошибка. И надо хорошенько продумать, как действовать дальше, чтобы исправить ее...».
Стадион приглушенно ахнул. Игрок в белом оказался метрах в двадцати наискось от ворот «Динамо». Вратарь заметался, присел на корточки, выбросил вперед руки в неуклюжих шершавых перчатках... Пушечный удар! Мяч прочертил в воздухе кривую. Вратарь невероятным прыжком метнулся, но, видимо, опоздал, всплеснул руками и рухнул ничком в воротах.
«Гол», — подумал Мосальский.
— Есть! Го-ол! — ликовали болельщики за «Торпедо», вскакивая с мест, аплодируя.
Игрок повернулся на носках и небрежной, какой-то размягченной походкой направился к центру поля.
«Вот как это делается, и мне это ничего не стоит сделать», — говорил весь его вид, все его движения.
Но торжество было преждевременное. Оказывается, получился зрительный обман. Мяч пролетел над самой штангой, слегка коснувшись ее, и соскользнул за сетку ворот. Воспользовавшись этой заминкой, нападающие «Динамо» рванулись вперед, и неотвратимый мяч, пробитый Карцевым с короткой подачи Сальникова, затрепетал в воротах торпедовцев.
Лисицын аплодировал и кричал в самое ухо Мосальского:
— Видал, как этим мазунам достается?!
Борис Михайлович ничего не ответил. Именно в этот момент в его сознании сформировалась мысль, точно ставившая все на свои места:
«Я убежден, что Верхоянский — это не Вэр. Лисицын, как этот торпедовский футболист, смазал, но еще не видит своего промаха. А ведь, пожалуй, в Москве найдутся такие осведомленные господа, которые не преминут сообщить подлинному Вэру о неожиданно благоприятном повороте его дела. Вследствие того, что Верхоянский арестован, настоящий Вэр будет действовать теперь несколько беззастенчивее и наглее. Моя задача — использовать этот психологический момент и поймать негодяя за руку. Итак, все-таки ростовский вариант! Чует мое сердце, что Вэра нужно искать там! Я должен ехать в Ростов незамедлительно, пока не поздно. Я не могу терять ни одной минуты! Павлов не будет возражать. Теперь — тем более. Он и до этого поддерживал ростовский вариант...».
Стадион чутко реагировал на весь ход игры. А дождь, нудный, назойливый, шел, не переставая. Все происходящее на поле видно было через мелкую сетку. Шинель Мосальского потемнела на плечах, обвисла и стала невероятно тяжелой. Лисицын сидел в луже воды, струйками сбегающей с его кожаного пальто. Газеты, которыми некоторые пытались прикрыться от дождя, давно уже превратились в серые мокрые комья и валялись под ногами. Но немногие покинули трибуны. Остальные предпочитали мокнуть, но с неослабевающим интересом следить за ходом игры.
Вдруг простая и в своей простоте особенно страшная мысль поразила Мосальского: он подумал, что этот неизвестный ему инженер Верхоянский тоже, может быть, был большим любителем футбола и еще вчера утром запасся билетом и договорился со знакомой девушкой обязательно встретиться на стадионе... и она сейчас, промокнув насквозь, с досадой и тревогой высматривает его по сторонам. А Лисицын преспокойно наслаждается зрелищем!
И Мосальский понял, что пока он не устранит эту вопиющую несправедливость, он не может спокойно жить, не может ничем другим заниматься, кроме этого вопроса. И он в смятении, с болью, горечью вглядывался в женские лица: может быть, эта, в берете, или вон та, с большими глазами, ждет и любит человека, который имеет все права быть счастливым и который по прихоти Лисицына находится сейчас за решеткой...
Борис Михайлович решительно поднялся со своего места.
— Ты куда? До перерыва еще минут семь игры, — сказал Лисицын и опять воззрился на футболистов. — Ага, повели! Правильно! Молодец Карцев!!
— Я ухожу. У меня есть дело, — сухо произнес Мосальский.
— Постой. Как же ты доберешься? Возьми мою...
Но Борис Михайлович не слышал. Он решительно пробирался к Павлову: немедленно сообщить ему! Дело не терпит!
Дождь усилился. Счет матча был уже три — один в пользу «Динамо».
И вот разрешение Павлова на поездку было получено, документы оформлены, и Мосальский уже подъезжал к Ростову-на-Дону. Поезд как будто тоже сгорал от нетерпения, тоже спешил добраться до места, давал свистки, прибавлял ходу, грохотал на стрелках-и стыках рельс.
Мосальский хорошо знал этот город. Он любил его. Здесь пролетела его юность. Высовываясь из окна вагона, он узнавал очертания, запахи, ростовский ветер, дурманящий запахами чебреца и полыни, ростовскую степную ширь... Здесь он окончил среднюю школу. Поехал в Москву продолжать учебу, да так больше и не вернулся в Ростов. Его мать, учительница по специальности, тоже перебралась в Москву, поближе к сыну. Их было двое на свете, и они были очень дружны.