– Мне безумно стыдно за то, что я так повел себя с тобой, не захотел тебя выслушать. Но я испугался, и мне до сих пор страшно.
– Нам всем страшно! Но больше всех страшно Ноэ… а между тобой и мной остался только он.
Я нервно шарила по столу в поисках листка бумаги и карандаша, найдя, записала номер телефона Ноэ и положила его на видном месте.
– Позвони ему, найди его, хоть как-то действуй.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Впервые за все время он согласился взял на себя обязательство. Выполнит ли он его? Я дала ему еще один шанс.
– А теперь я ухожу, – объявила я.
Все мое существо молило Пакома проводить меня. Он положил ладонь мне на талию. Я в последний раз обратилась к Николя:
– Мяч на твоей половине поля, сделай так, чтобы мне не пришлось возвращаться. Я совсем не хочу тебя ненавидеть, не хочу, чтобы у меня возникло желание уничтожить тебя за то, что ты уничтожил нашего сына. Это не пустые слова. Ты же это понимаешь?
– Положись на меня. Я больше не оставлю Ноэ.
Он силился привлечь внимание Пакома.
– Встретимся сегодня вечером?
– Нет, завтра, может быть.
Мы молча шли в старый город. У меня были ватные ноги, туман в голове и ощущение, что я на распутье. Я думала о Ноэ, который, возможно, все еще на пляже и мечется в лабиринте своих внутренних конфликтов. Я думала о Поле, по которому скучала. Думала об извинениях Николя, о его страхах и впервые высказанной готовности признать сына. В его искренности я не сомневалась. Один барьер только что был разрушен, но я пока не пришла в согласие с собой. С другой стороны, все паруса подняты, почти все действующие лица приняли правила игры. Каждому придется строить, точнее, выстраивать себя заново, поднимать из руин. И еще я думала о Пакоме. Он ни на секунду не отпускал меня, если не считать мгновения, когда его рука соскользнула с моей талии, чтобы взять мою ладонь и стиснуть ее. Я боялась заговорить с ним, боялась спрашивать, боялась ответа, который могла услышать. Когда мы подошли к машине, он обнял меня.
– Хочешь что-то передать Ноэ?
– Нет, я сказала ему все, что должна была, и не хочу, чтобы он зря питал иллюзии.
Я стояла зажмурившись, прильнув к нему. Пока можно было, я наслаждалась его дыханием, ароматом его духов, той свободой, которой он наделял меня, близостью его тела. Потом он напрягся, и я услышала мучительный вздох. Я обхватила его лицо ладонями и прижалась к губам.
– Я люблю тебя, – прошептала я, не отрываясь от его губ.
Его руки смяли меня. Я вцепилась в его затылок. Наш поцелуй был таким же пьянящим, как самый первый. Он был таким же страстным, как все остальные, которые за ним последовали. Он был отчаянным и мощным, как… я не могла это мысленно произнести, не могла сказать себе это. Наши губы разъединились, лбы соприкоснулись, его глаза открылись и заглянули в мои. Мне показалось, что его сердце пропустило удар, как если бы он на миг задохнулся. Потом он разжал руки, отступил на пару шагов, снова опустил ресницы, развернулся и ушел. Я следила за ним, пока его фигура не скрылась в старом городе. Он спрятался за своими крепостными стенами, возвратив себе свободу.
Все последующие дни не было почти никаких новостей, если не считать короткого сообщения от Элоизы, поблагодарившей меня за встряску, которую я устроила ее мужу. Моя вера в Николя окрепла, он явно ступил на путь, ведущий к сыну. Теперь оставалось только сохранять терпение и надежду на то, что появление отца принесет мир в душу Ноэ. Родные стремились почаще бывать со мной, им хотелось поддержать меня и сократить время моего ожидания. Но я отказывалась иметь дело с кем-либо, кроме Поля. Он был единственным, кто уважал мое молчание, единственным, чье участие немного скрашивало отсутствие сына.
Я снова спала в своей постели, пора было возвращаться к каждодневной рутине, если я не хотела опять провалиться в депрессию. Я была убеждена, что у Пакома Ноэ ничто не угрожает, но это не означало, что я отказалась от борьбы за его возвращение. Однако, прежде всего, я обязана была его уважать. Он отдалился от меня, и это был его выбор, понятный и оправданный. После криков, слез, отторжения, молчания мне удалось увидеться с ним, сказать ему несколько слов. Я сделала все, что смогла. Теперь я наберусь терпения. А еще, принимая ту дистанцию, которую он установил между нами, я хотела ему показать, что отныне считаю его взрослым, а не ребенком. Я стала мыслить настолько трезво, что даже предсказуемый провал бакалавриата не беспокоил меня, теперь я считала его чем-то второстепенным. Ноэ сможет сдать экзамены в будущем году, экстерном или в одном из лицеев на выбор. И потом, его уже однажды приняли на экономический факультет, так что примут еще раз. Что значит один год по сравнению с душевным покоем, с обретением своего “я” и согласием с самим собой?
