– В погоню! – крикнул я, неохотно добавив к всеобщему шуму свой боевой клич и пришпоривая Дзиньзо пятками.
Дишива исчезла в растущем облаке пыли. Через шквал копыт и хвостов было не пробраться, но Дзиньзо хорошо знал свой табун и скакал рядом. Когда в туче пыли, пронизанной криками, показались стены, он замедлил бег вместе с другими лошадьми.
Мимо пронеслась стрела, едва не задев мое ухо. Позади кто-то закричал, впереди упала лошадь, уронив своего седока в грязь. Засвистели новые стрелы, и пыль расцвела алым. Когда мы проходили через ворота к ожидавшим за ними солдатам, атака замедлилась, лошади перешли на шаг, но к моему появлению ряды врагов уже были сломлены. Без подкрепления им не стоило и надеяться устоять перед нами, мы прорвались вперед. Солдаты бежали. Летели стрелы. Клинок оцарапал руку Дишивы, и она повернулась, уносясь по дуге в пыль и хаос. Убегавший от копыт Дзиньзо человек в алом метнулся в сторону, когда я наклонился с мечом в руке. Дзиньзо проскакал по чьему-то телу, валявшемуся среди моря упавших флажков и смятых бумажных фонариков.
Вокруг меня вихрем кружили левантийцы, рубя метавшихся по площади солдат, прежде чем отправиться дальше по темным улицам. Закричала женщина, крик перешел в умоляющий визг и внезапно оборвался. Я обернулся на звук, сердце в панике билось в унисон частому стуку копыт Дзиньзо по мостовой.
«Никого не щадить, – сказал Гидеон. – Никого».
Солдат, за которым я гнался, лежал мертвым, исполосованный десятком кривых клинков. Его кожа стала красной, под стать плащу. Снова вопли. Выкрики. Лошади повсюду. На камышовой крыше ближайшей рыночной палатки заревело пламя, и радостные крики приветствовали поднимающийся дым.
Из-под другого прилавка выскочили дети и заметались между лошадьми. Гидеон сказал не щадить никого. Таков был приказ. Но это были дети, перепуганные дети. Старшая девочка держала за руку малыша, спотыкавшегося на истертых камнях, на его щеках пролегли грязные полосы от слез. Когда дети подбежали ближе, достаточно близко, чтобы я мог наклониться и скосить их всех, как колосья пшеницы, одним мощным ударом, девочка посмотрела на меня.
Обнаженный клинок должен напиться крови, или его надлежит отбросить. Таков наш закон, а передо мной были легкие жертвы.
Я позволил потертой кожаной рукояти скользнуть меж пальцев. Сталь ударилась о камни, и я слышал, как она подпрыгивает и снова ударяется, даже сквозь топот приближающейся кавалерии чилтейцев и рев пламени.
Прежде чем убежать, уводя за собой остальных к узкой боковой улочке, старшая девочка посмотрела на мой меч, а потом на меня серьезным и благодарным взглядом. На площади появились первые чилтейцы, копыта грохотали, как тысяча хвостов гремучей змеи. Пролетела стрела. Всаднику пришлось придержать коня, чтобы выпустить ее, но выстрел был мощным и умелым, стрела вошла малышу прямо в затылок.
– Нет! – В мгновение ока я слетел с Дзиньзо, приземлившись на окровавленную грудь мертвеца, но было уже слишком поздно.
Всегда слишком поздно. Просвистела еще одна стрела, за ней еще и еще, пущенные с других луков. Чилтейцы обнажили мечи и пустили коней галопом, оставив на камнях тела. Маленькие изломанные тела, безжизненно лежавшие лицами вниз.
Я стоял, положив руку на вздымающийся бок Дзиньзо, не в силах пошевелиться. Вокруг меня в вечернее небо поднимались столбы черного дыма, будто огромные стволы деревьев, поддерживающих облака. Чилтейские солдаты вышибли окна лавки и заулюлюкали, когда из дверей выскочил человек и попытался удрать вниз по лестнице. Брошенный топор попал ему в спину, и он с воем упал меж развороченных остатков двух прилавков. Солдаты хохотали, глядя, как человек пытается утащить свое переломанное тело к какому-то несуществующему безопасному месту.
Пока остальные с мешками рванули внутрь, один солдат подкрался к раненому и придавил его ногу сапогом к мостовой. Выпятив челюсть от усилий, солдат вырвал свой топор из спины, и раненый издал сиплый вопль. Вскоре он захлебнулся в крови, но, когда солдат ушел, кисианец еще был жив. Я велел Дзиньзо стоять смирно и подошел, вынимая нож.
Скрюченными пальцами человек продолжил слабые попытки спастись, хотя лежал в луже собственной крови, обессиленно прижимаясь щекой к камням.
– Прости, – сказал я, склоняясь к нему, хотя знал, что слова на чужом языке вряд ли его утешат.
Человек что-то забормотал, выплевывая кровь.
– Прости, – повторил я. – Я прекращу твою боль и освобожу душу. Прости.
Я начал молитву Нассусу и воткнул в горло острие ножа. На руку полилась кровь. Свет в глазах раненого угас, его последние слова утонули во вздохе и хрипе. Я продолжил молитву, врезаясь в горячую, еще податливую и живую плоть.
