– Верочка! – услышала она голос Мэйси. – Мы едем в Палестину! – подруга задыхалась от радости. – Нас собрали и сказали, что повезут туда. Я попрощаться.
– Уезжаешь? – спросила Вера, чувствуя одновременно радость за подружку и сожаление о предстоящем расставании.
– Да! – подпрыгнула та. – Мы идём пешком до станции. А там, в Кричеве, нас посадят на поезд, и поедем в Палестину.
Вера, держа в каждой руке по яйцу, обняла подругу. Кто теперь будет ездить после неё на машине с боровиками в детском саду? Кто ещё с такой радостью будет кричать «Верочка!», когда её увидит?
– Вы уже собрались? Подожди. Я провожу. Только яйца домой занесу, Толе отдам.
Но хозяйство есть хозяйство: оказалось, что надо ещё убрать навоз за Зорькой и подмести двор. Поэтому Вера задержалась. Когда она наконец выбежала за калитку, Мэйси уже не было. Зато с выпученными глазами по дороге бежал Боря.
– Верка, слышала, там евреев гонят? Они с нашитыми звёздами идут. Белыми, шестиконечными. Под конвоем. Так Лёнька сказал. Побежали смотреть!
Вера оживилась.
– Куда?
Боря махнул рукой.
– Оттуда он прибежал. Сам, видно, испугался. А я не боюсь. Ну ты со мной? Ещё догоним.
Вера кивнула, и они помчались по дороге.
Бежать пришлось долго, но вот вдалеке показалась колонна. И куда-то скрылась.
– Куда они подевались? – спросила Вера, останавливаясь. – Подожди, я отдышусь. А потом побежим. Надо догнать. Там Мэйся. Мы не попрощались.
Вдруг со стороны рва, где раньше добывали торф, раздались автоматные очереди.
Вера и Боря переглянулись. «Тр-р-р-р-р!» «Тр-р-р-р-р!» Одна очередь переходила в другую. «Тр-р-р-р-р-р-р-р!» Замолкала и начинала снова противно и страшно плеваться: «Тр-р-р-р-р!»
– Мэйся сказала, что их в Палестину повезут, – упавшим голосом сказала Вера.
– Давай домой! – толкнул её Боря и побежал обратно.
– А как же Мэйся? – крикнула ему Вера.
Боря остановился.
– Ты что, не слышишь, что там? – хмуро спросил он, указав в сторону, откуда доносилась стрельба.
Вера молча стояла, не решаясь повернуть назад.
– Завтра туда сходим, – торопливо сказал Боря.
Вера была уверена в нём, но на всякий случай спросила:
– Обещаешь?
Боря коротко кивнул.
У Веры на морозе так замёрзли руки, что пальцы в варежках с трудом сгибались. А нужно было шустро орудовать широкой лопатой, расчищая шоссе, которое проходило через город. Детей пригоняли сюда каждый день: сначала убирать с шоссе снег, а потом дочиста подметать метёлкой.
Вера толкала впереди себя лопату и думала: «Как так может быть, что рукам холодно, а где-то в носу, в голове очень тепло?» Эта влажная жара накатывала откуда-то изнутри всякий раз, когда она вспоминала, как они с Борей на следующий день побежали ко рву. Точнее, туда, где рва уже не было. На его месте ходила ходуном свежая земля. «Дышит», – прошептал тогда Боря.
Два немца, которые охраняли это место, сразу повернулись к детям. Один из них махнул автоматом, мол, уходите, не то застрелю. И Вера с Борей бросились обратно.
«Мэйся, я не хотела, чтобы ты уезжала, – повторяла про себя Вера. – Получается, ты и не уехала. Осталась. Но… Теперь мне ещё грустнее. Потому что тебя нет. Нигде нет. Мы прибегали к тебе с Борей. И ещё не раз. Но всю неделю там стояли немцы. А потом уже не было смысла откапывать…»
Рядом тяжело стукнуло об асфальт, и Вера поднажала на лопату. Когда та упёрлась в груду счищенного снега, Вера поддела его и, задержав дыхание, – так было чуть легче поднимать, – отбросила в сторону. Останавливаться надолго нельзя: стук железного набалдашника на конце собранной в косу плети – бизуна – был хорошо знаком всем, кто чистил шоссе. В одну из прядей этакой «косы», с которой вперёд-назад расхаживал Штробус, была вплетена проволока. «Если бизуном перетянет – мало не покажется», – предупреждал Веру Толя. – Ты, если устанешь, то хотя бы делай вид, что работаешь».
Штробус ходил в женской шубе и оттого издали был похож на медведя. За работой он следил пристально: по шоссе Москва – Варшава частенько тащили пушки немецкие пферды[1]– высокие, с лоснящимися гривами. И чтобы ни кони, ни орудия не застряли, нужно было регулярно убирать снег.
Штробус прошёл мимо, и Вера, продолжая шкрябать лопатой по асфальту, как могла отдыхала от кидания снега. Она с опаской рассматривала удаляющуюся плечистую фигуру в приталенной шубе с подолом в сборку и русских валенках, к которым вместо калош были примотаны проволокой куски автомобильных шин. Не выпуская из рук бизун, Штробус затянул на голове потуже серый шарф, обмотанный вокруг пилотки.
– Видать, замёрз, – процедил сквозь зубы кто-то из мальчишек.
«Ему-то что, – подумала Вера, – он, небось, поел досыта, а вот мы тут голодные, да на морозе. Может, надо больше двигаться?» Она с силой потопала, затем сгребла лопатой снег в кучу и стала сбрасывать его с шоссе. Пальцы не чувствовались. Вера стянула варежки, поднесла руки ко рту и задышала на них горячим воздухом:
«Х-х-х! Х-х-х!»
Вдруг жгучая боль пробежала по плечу и спине, стукнула в голову. «Штробус», – с ужасом поняла Вера и под ударом бизуна обмякла.
