– Все ли мы считаем, что сейчас происходит нечто странное?
– Это безумие, – киваю я.
Коньки издают скрежет, когда Эрин по дуге подкатывается ко мне. Он обнимает меня за плечи и притягивает к себе, продолжая смотреть в сторону Оскара.
– Уточни, моя дорогая. Безумие, что он здесь, или безумие, что он станет твоим партнёром? Если я правильно понимаю выражение твоего лица, то, похоже, и то, и другое. Лучше не пялься на него слишком долго, Гвен, иначе у тебя изо рта потекут слюни.
– Разве можно её за это винить? – Леви издаёт мечтательный стон. – Оскар – это как мистер Дарси. Даже находясь на расстоянии от него, все чувствуют эту ауру, слегка грубую и немного неприступную.
– И при этом невозможно горячую, – добавляет Эрин, одной рукой рассеянно поглаживая свою короткую рыжеватую щетину.
Пейсли прищуривается и переводит взгляд с него на Леви.
– Вы в курсе, что вы странные? Сами – пара мечты, но друг перед другом восхищаетесь другими парнями.
Откидывая со лба один из своих чёрных локонов, Леви ухмыляется.
– Правильно, Харрис. Мы вместе восхищаемся другими парнями. Это всё равно, что стоять перед тортом с кремом и делиться друг с другом желанием его облизать.
– Но Оскар не торт, – возражаю я, всё ещё не спуская с него глаз.
Тем временем он надел второй конёк и плотно зашнуровал его. С другого конца трибуны к нему пробирается мой отец. Моё сердце едва не выпрыгивает из груди. Я бы хотела, чтобы Оскар сидел там вечно, зашнуровывая коньки, лишь бы только ни за что не поднял глаза и не заметил меня.
– Гвен, – шепчет Эрин мне на ухо, – разве можно врать?
– Я не вру.
Он смеётся, вызывая у меня непреодолимое желание протащить его за рыжие кудри по льду.
Но в этот момент по залу разносится рёв Полины:
– Пейсли! – И моя лучшая подруга резко вздрагивает. – Какого чёрта ты там застыла? Это не «Море волнуется», двигайся!
Пейсли бросает на меня извиняющийся взгляд и убегает в противоположном направлении.
– Прости, Гвен, нам тоже пора. – Эрин похлопывает меня по плечу, не переставая довольно улыбаться. – Саймон может вернуться из туалета в любую минуту.
Я медленно киваю.
Леви обнимает меня за плечи и внимательно заглядывает в глаза.
– В такой момент мне бы очень хотелось держать тебя за руку. Ты это знаешь, Гвенни?
– Почему?
– Потому что ты выглядишь как побитая собака. Будь раскованнее, хорошо? Это просто парное катание. Ничего такого, чего бы ты уже не делала. Только вдвоём.
В ответ я мычу нечто невнятное и натянуто улыбаюсь. Парни убегают, и я внезапно остаюсь в одиночестве. Втыкая лезвия коньков в лёд, я представляю, что таким образом вышла на связь с другом. Тело сотрясает дрожь, и это не из-за пяти градусов мороза, при которых обычно мёрзнут зрители в зале.
Незаметно кошусь в сторону аварийного выхода. Я подумываю бежать по льду и благодаря набранной скорости исполнить такой прыжок через бортик, каким мог бы гордиться любой паркурщик, чтобы очень элегантно умчаться на коньках домой. Звучит заманчиво. Наверное, я бы так и поступила, но тут мой отец приблизился к Оскару. Я застыла, не в силах даже пошевелиться. Словно оловянный солдатик. Вполне возможно, я превратилась в лёд, потому что конечности онемели, стали холодными и твёрдыми.
Следующие несколько секунд проходят как в замедленной съёмке. Отец протягивает Оскару руку. Я замечаю счастье и радость в его улыбке, и это меня поражает, поскольку на меня отец смотрит в основном с насмешкой или раздражением. Оскар пожимает его руку, но при этом как будто касается моей собственной. Напряжённые нервы в моём теле покалывает, сильнее всего – в кончиках пальцев. Хочется растрясти их, но это невозможно, ведь теперь я – совсем забыла – ледяная скульптура.
Оскар тоже улыбается, и это хуже всего. Где-то внутри я чувствую болезненный укол, вспомнив момент на нагорье, когда лежала в снегу, и он так же улыбался мне. Даже ещё теплее. Немного по-другому, но тоже прекрасно.
Они с отцом перекидываются парой слов. Харпер проносится мимо, не сводя с меня глаз, но сейчас моё внимание приковано к трибуне. Сходя с ума от напряжения, я ожидаю неизбежного.
И вот этот момент наступает.
Продолжая что-то рассказывать Оскару, отец поднимает руку и оглядывает каток. Отыскав, он указательным пальцем показывает на меня.
Оскар прослеживает направление, всё ещё сохраняя горячую улыбку на лице, а после замечает меня. Его улыбка застывает. Сам он замирает. И моё сердце заходится в каком-то бешеном биении. Этакий жёсткий драм-н-бейс.
Вокруг меня как будто ничего более не существует. Всё исчезло, всё размылось, кроме Оскара. Его мальдивские глаза сияют под ярким светом потолочных светильников, резко контрастируя с чёртовыми тёмно-красными яблочными губами.
