Я чувствую внимание Оскара. Он настолько притягателен, что я уже горю. Поворачиваюсь к нему. Его губы приоткрыты. Оскар сглатывает. Я воображаю, будто слышу, как шумит Индийский океан, когда его глаза пробегают по каждому сантиметру моего лица. Снежинка приземляется на его бабочку. Белая звёздочка тут же тает на бордовой ткани.
– Ты похож на Гилберта, – шепчу я только потому, что нужно что-то сказать. Немедленно. Гилберт – первое, что приходит мне в голову в этот момент.
– Гилберт?
– Из «Ани из Зелёных Мезонинов». – Я сглатываю. – У тебя бабочка, рубашка и… шапка.
– Кто, чёрт возьми, такой Гилберт? – шепчет Оскар, медленно приближаясь к моему лицу.
Такое впечатление, что у меня вот-вот случится инфаркт. Стоит ли сказать Оскару, что происходящее сейчас – это уже «большее», а потому невозможно, ведь он был против? Или лучше заткнуться и просто наслаждаться моментом, рискуя тем, что он разобьёт мне сердце?
– Друг Ани, – бормочу я, не видя ничего вокруг, только губы Оскара. – Мальчик из… девятнадцатого века.
Тихий смех срывается с его губ, и я ощущаю его своими. Мурашки бегут по моим рукам, быстро распространяясь на всё тело.
– Он хорошо выглядит?
– Очень.
– А ты Аня? – интересуется Оскар, и наши губы на миг соприкасаются. Всего лишь едва ощутимое движение, но, клянусь, что-то внутри меня взрывается.
– Вряд ли.
– Жаль, – шепчет он.
Оскар наклоняет голову в стремлении преодолеть последний миллиметр между нами. Я закрываю глаза. Отключаю голову. Открываю сердце. Сжимаю в руках термокружку. Ожидаю большего.
А получаю Linkin Park и их «In the end».
Я вздрагиваю, оставшийся глинтвейн расплёскивается и попадает на лоскутное одеяло. Один подсолнух теперь красный.
Оскар моргает, как будто не осознаёт происходящее. Он до сих пор где-то в другом месте. Где-то между здесь и там. Я тоже только оттуда. Это было красивое место, но вымышленное. Реальность же сурова. Она не подыгрывает.
Оскар достаёт из кармана пальто телефон. Телефон, которого, по его заявлению, у него не было с собой. Вижу на дисплее девушку с кукольным личиком. На этот раз и имя тоже.
Брайони.
Оскар таращится на дисплей целую вечность, и я думаю, что его следующий поступок определит судьбу «большего». Он ответит? Или сбросит? Неужели Брайони важнее момента между нами?
Кто она такая?
Он переводит взгляд на меня и обратно на дисплей. Я замечаю нерешительность в его напряжённых чертах. Моё сердце ждёт с болезненным стуком.
– Прости, я должен ответить.
Надежда внутри меня оседает на землю, а ведь только что она парила в вышине. Она прыгала на батуте, который отправляет прямо в небо. Однако в последнем прыжке, самом высоком, она коснулась звезды и, загоревшись, упала на землю. Батутная сетка безжалостно порвана. Надежда провалилась в бездну.
Свободное падение. Никаких крыльев.
Оскар покидает повозку, и только после поднимает трубку. Без него под одеялом становится намного холоднее. Он удаляется и вместе со снегом уносится его тихий, успокаивающий голос. Хлопья нещадно летят ему в лицо, в рот, в глаза, но Оскар всё сносит. Сносит ради кукольного личика.
Я подливаю себе глинтвейна. Его телефонный разговор длится две с половиной кружки. В моём мозгу клубится лёгкий туман. Когда Оскар возвращается, мне уже нет до него дела. Как и до кукольного личика. Всё, что имеет значение, – это глинтвейн.
– Извини, – бормочет Оскар, но его голос звучит отстранённо, и причина тому вовсе не туман.
Волшебство только что растворилось в воздухе, и единственное, что покалывает, – это мои поддатые конечности.
– Она твоя девушка? – спрашиваю я.
Оскар не смотрит на меня. Он смотрит на сияющую долину далеко под нами. Его грудь поднимается и опускается быстрее, чем обычно. Он не отвечает. Моё глинтвейновое «я» считает, что это не круто. Моё глинтвейновое «я» желает знать, кто это кукольное личико, которое разрушило наш момент.
– Она твоя девушка? – повторяю я на этот раз громче.
Оскар кивает. Он кивает.
И я смеюсь.
– Ясно. Поня-я-ятно. Как же иначе?
Я встаю и сажусь на место кучера. Оскар остаётся там, где был. Глинтвейн я беру с собой. Одеяло тоже. Подсолнух на ткани кровоточит.
Понукая лошадей, я представляю, что его вообще нет рядом.
Пока из-под грохочущих колёс летит снег, я думаю о Воне. Эдгар Аллан По проносится по моим мыслям, как снежный вихрь вокруг нас.
Всё, что мы видим или нам кажется, – это не что иное, как сон во сне?
Я верю, что наше «большее» существует. Однако далеко позади Брайони. Только во сне внутри моего сна.
Громко втягиваю через соломинку остатки смузи под названием «Уютный загородный дом». Он и в самом деле так называется. Работница кафе дала название каждому напитку, чтобы «создать более профессиональную атмосферу».
Я приседаю на подоконник, подтянув одну ногу и положив локоть на колено. На самом донышке осталось ещё немного, так что я продолжаю громко втягивать.
– Ты можешь прекратить?
