Её папа и мама стали с интересом рассматривать меня, Ира не отрывала от них взгляд, стараясь уловить, понравился ли я им. А я стоял и боялся, что сейчас начну от смущения краснеть и улыбаться как дурак, рассердился на себя и сказал:
– Владимир Львович, Ольга Олеговна, поздравляю вас с днём рождения дочери. Вот подарок для Иры, ей, наверное, неинтересно, можно я отдам его вам, а она посмотрит потом? – и протянул им коробочку.
Ирка мгновенно оторвала взгляд от родителей, выхватила коробочку у меня из рук, раскрыла её, ойкнула и замерла над ней. Её папа снял очки, нагнулся к коробочке и удивлённо помотал головой:
– Надо же!
У её мамы расширились глаза, и она спросила:
– Дашь поносить?
Пал Сергеич, тётя Вера и наши папа с мамой засмеялись, а Ленка хлопала в ладоши и хохотала вовсю: права была Ира, она умеет радоваться радости друзей, нет в ней зависти.
Ира долго не могла налюбоваться кулоном, потом надела его, быстро прижалась ко мне, потянулась к моему папе – папа нагнулся – и поцеловала его, потом мою маму, потом Ильюшку и взяла у него букет. Ну вот, брата клюнула в щёчку, а меня даже не обняла. Зато так посмотрела…
Всем было хорошо. Илья, как обычно, был возле своей Ленки, которая с тётей Верой обсуждала что-то очень важное, похоже, связанное со стрижкой её рыжей гривы, и отмахивалась от Ильюшкиных советов. Моя и Иркина мамы весело болтали и смеялись, будто были знакомы уже сто лет. Владимир Львович о чём-то серьёзно беседовал с Ирой, она кивала и всё время оглядывалась на меня. Папа с Пал Сергеичем тоже серьёзно разговаривали, и я неожиданно уверенно прочёл по губам папы слово «Сидякин», и тихая тревога опять зазвучала во мне. «Пройдёт», – подумал я и тут же понял, что не пройдёт, что теперь эта тревога навсегда останется со мной, потому что Сидякиных много и я должен буду защищать Иру, а если понадобится, и брата, и маму с папой, в которых живёт та же тревога за нас и друг за друга. А потом придёт тревога за наших с Ирой детей, и в своё время эта тревога за близких передастся им, и надо будет постараться, чтобы они поняли и приняли эту тревогу, когда наступит их время…
И ещё я подумал, что, наверное, это кончается моё детство.
