Сидякин слушал молча, внимательно прочитывал все бумаги, но когда под конец папа предъявил ему записки об операциях по изменению внешности, заверенные юристом банка, где они хранились, на которых был отпечаток его пальца, и показал сам отпечаток на стакане, Сидякин обхватил голову руками и замер. Молчал он долго.
– Все меня продали? – спросил он.
– Зачем «продали»? Даром отдали. Свою шкуру спасали, – ответил Пал Сергеич. – Здесь лет на семнадцать строгого. В лучшем случае.
– А они, – Сидякин кивнул на груду показаний, – не боятся, что всех потяну за собой?
– Чистосердечное признание, помощь следствию, принуждение угрозами, – сказал папа. – Больших сроков не получат.
– У меня неприкосновенность. У нас своих не сдают.
– Уж очень много за тобой грехов, Василий Степаныч. Быстро ли, медленно, но всё равно посадят. Скорее – быстро: у Паши после отца связи в прокуратуре, а уголовнички с новыми лицами, которых раскроют, тебе этого не простят. До суда не доживёшь.
Сидякин опять надолго замолчал и наконец спросил:
– Значит, смерти моей хотите?
– Как вести себя будешь.
Сидякин поднял голову:
– А чего хотите?
– Мне, моей фирме оплачиваешь затраты на расследование всех этих твоих дел. Плюс большой моральный ущерб. Из этих денег вычтешь стоимость роликов, которые ты подарил моим ребятам, иначе, боюсь, они их не наденут. Паше передашь все акции его банка, и свои, и те, которые ты скупил на подставных лиц. Как всё это сделать, он тебе скажет. Моральный ущерб, само собой. Отдельно оплатишь сожжённую беседку, счёт он тебе представит. В Пашином банке наверняка у тебя есть твои люди, их назовёшь. Да, чуть не забыл: подлинное завещание на мой участок вернёшь нотариусу. Все материалы на тебя остаются у нас, и не дай тебе бог даже отозваться плохо о любом из нас, а уж если с кем-нибудь из близких нам людей что-нибудь случится, спрос будет с тебя, даже если ты будешь ни при чём. Запомни это. Помощникам твоим, что тебя сдали, я обещал прощение, всем, кроме Анатолия Михалыча, друга твоего верного. А Алику, сыну своему, объясни, что, если он посмеет даже подумать о том, чтобы напасть на Лену, подругу её Иру или на моих ребят, ответите вы все. Тут уж не пощадим ни его, ни тебя, ни твою Людмилу. Так скажи, чтобы дошло. Да, ещё: ни в министры, ни в мэры, ни в губернаторы пройти не пытайся, не дадим. А сейчас пиши признание по всем своим делам, что здесь упомянуты, все имена-отчества-фамилии подельников твоих и исполнителей, на каждом листе распишись и отпечатай свой палец с треугольником линий.
Сидякин сгорбился над столом, долго молчал и наконец сказал:
– Выхода у меня нет. Обложили плотно. Давайте бумагу.
Когда всё было написано, подписано и передано папе и Пал Сергеичу, договорено о дальнейших действиях и Сидякин уже шёл на выход, он вдруг остановился и спросил:
– А чего это моя Людмила вдруг стала меня уговаривать, чтобы я бросил это дело, с банком и твоим участком, Иван Ильич? Якобы стал я дёрганый, нервный, плохо выгляжу, ну и всё такое. И чтобы мы уехали за границу отдохнуть… Ещё вчера кричала, что мне на неё и на сына наплевать, что я… Ну да сами знаете, что кричат бабы, когда им от тебя что-то нужно, а тут – словно подменили? Ваша работа?
– Ты извини, Василь Степаныч, но жена твоя тебя на опасные поступки толкала, и ты этого не видеть не мог. И устоять против неё не мог. Мы люди посторонние, мы позвонили ей и объяснили, насколько это опасно для тебя и для неё с сыном тоже. И она поняла. Бабы чужих слышат лучше и верят им легче, чем близким своим. «Нет пророка в своём отечестве». И ещё совет, примешь, не примешь – твоё дело, но разбаловала она твоего сына до опасных пределов: границ своим желаниям знать не желает. «Хочу! Подать!» Мама тут же к папе: «Папа, сделай, Алик хочет». Последствий он не боится: папа вытащит. Он растёт, и желания растут. Пока он просит, требует, истерики устраивает, а потом сам будет брать, а не дадут – вырвет с мясом, может быть, и с родительским. Отправил бы ты его учиться подальше от матери, хоть в Англию. Там вседозволенности ему не будет, границы чётко обозначат, ни учителя, ни соученики перед ним пресмыкаться не станут. А если и в деньгах ограничишь жёстко, будет ещё лучше. Может, дойдёт до него.
Сидякин выслушал всё молча и вышел.
И пошла у нас спокойная, размеренная жизнь. Тревога, которая до этого время от времени просыпалась во мне, ушла. Строгие наши родители забрали нас домой, хотя Пал Сергеич, тётя Вера и Лена с Ирой очень просили папу, чтобы он оставил нас жить в замке. Но папа рокотал, что мы совсем разбаловались, что у всех людей должны быть обязанности, что на даче полно работы и мы должны помогать родителям, да и школьные задания запущены безобразно. Как всегда, возразить было нечего, и до обеда мы с братом трудились, лишь вспоминая о тех опасных временах, когда сидели в осаде.
