У Сьюэллов была прекрасная парусная лодка «Таласса», пришвартованная в Госпорте, и они пригласили меня присоединиться к ним на побережье, чтобы поплавать по Соленту. Я не умею плавать, поэтому боялся оказаться на воде, но Ричард присматривал за мной, а спасательный жилет и страховочный ремень , прикрепленный к перилам, придавали мне уверенности. В течение нескольких недель он показал мне все азы и научил меня лавировать, и я почувствовал, что попал в жизнь, о которой мечтал — жизнь, где семья играет, любит и смеется как одно целое. Такая семья, какую заслуживает каждый ребенок. Чем больше я ценил то, что у них было, тем труднее было отгонять от себя назойливую мысль, которая заставляла меня сравнивать: «Почему мы не могли быть такими?»
Сначала я ездил домой каждые выходные, но это было не то. Как могло быть иначе? Мне было неудобно возвращаться в Кент. По правде говоря, я ненавидел это место. Я ненавидел выходить из привычного порядка и попадать в хаос. Я ненавидел оставлять позади покой и снова чувствовать ощутимое напряжение. Возвращаться туда было как надевать чешущийся, плохо сидящий свитер, из которого я вырос.
В конце концов я начал придумывать оправдания, почему я не могу приехать в Барнехерст на выходные: у нового друга вечеринка, на работе нужна помощь, или я плохо себя чувствую. Я все еще навещал его, но промежутки между визитами становились все длиннее, и даже тогда я ограничивал время своего пребывания, приезжая в субботу утром и уезжая около 2 часов дня в воскресенье. Напротив, я с нетерпением ждал вечеров в будни, когда я мог провести время с Сьюэллами и вернуться домой к домашнему ужину.
Когда я говорю «ужин», я должен сказать «пир», потому что еда подавалась из одной из тех шкафчиков для подогрева еды и тарелок Belling, которые мне казались совершенно излишними. У них также были пудинги — у нас дома мы никогда не ели пудинги. Самым забавным воспоминанием, по-моему, является случай, когда я наблюдал, как их младший сын Джеймс готовил салат... и я был в ужасе.
Он взял авокадо, очистил его, удалил косточку и начал нарезать.
«Что... что ты делаешь?!» — воскликнул я.
Джеймс выглядел озадаченным, вероятно, потому что ответ был очевиден.
«Почему ты это выкладываешь на стол?!»
«Это авокадо, Джо».
«Я знаю, что это такое — это для лица, а не для еды!»
Джеймс не мог перестать смеяться. Когда я об этом вспоминаю, наверное, я видела авокадо в салатах в гастрономе, но в тот момент я видела только ингредиент для маски для лица, который нужно смешивать с сандаловым деревом, а не с листьями салата и помидорами.
Через шесть месяцев мама и Трейси последовали за мной в Лондон. Мама наконец решила уйти от папы. «Я больше не могу, — сказала она мне по телефону. — Я не могу так жить — он никогда не изменится». Эмоционально истощенная, она уже сняла квартиру у клиента в Холланд-парке.
Конечно, я сразу подумала о папе. Я не могла вынести мысли, что он останется один. «Я буду в порядке, дорогая», — сказал он, когда я позвонила, но это было типично для него — говорить мне то, что я хотела услышать, то, что он должен был сказать. По иронии судьбы, теперь я стала чаще ездить домой на выходные, потому что кто-то должен был за ним присматривать. Но его дни в основном протекали так же, как и раньше: он по-прежнему работал в English Heritage, по-прежнему рисовал, по-прежнему играл в покер. Он продолжал жить своей непредсказуемой жизнью.
Правда, которую он никогда не признал бы и не показал, заключалась в том, что мама была его опорой, и без нее он был потерян. В действительности, в последующие недели она тоже не могла полностью обойтись без него — папа регулярно навещал ее по новому адресу в Эрли-Гарденс. Она сняла подвал в пятиэтажном доме, достаточно большой для нее и Трейси. Необычная планировка — чтобы попасть в гостиную, нужно было проходить через спальню — позволяла им жить в задней части дома, а переднюю часть использовать как кабинет для работы. Трейси поступила в католическую школу, а мама в полной мере воспользовалась преимуществами городского расположения, заполнив свой день дополнительными встречами.