Раскрываю первое письмо. Обычно у мамы все идет вперемежку — и семейные дела, и колхозные новости, а мне разные советы.
Читаю неказистые строчки… Ого, какие события! Нашего председателя Ивана Герасимовича, оказывается, поставили на ответственную должность в район, а вместо него избрали Макея Петровича Мануковского. Эта новость для меня особенно приятна: дядя Макей — мой учитель жизни.
Дальше мама писала так:
«И меня, простую доярку, на старости лет вытолкали в начальники — заставили заведовать молочной фермой. Все хозяйство фермы теперь на моем попечении — дыхнуть некогда…»
Вроде и жалуется мама, но как я понимаю ее! За каждым словом скрывается радость и гордость…
На последней страничке на полях, вдоль листа, — приписка:
«Феденька, ты извини, но я душой вот за что болею: пишет тебе Наталья Ласточкина или не пишет? Ведь горе у нее большое: мать скончалась с месяц назад. Наталья после похорон переехала жить в Репное, к тетке. А в ее доме на время поселился Петруха Лапин с семьей…»
Значит, умерла Прасковья Афанасьевна, или Просянка, как все называли ее в селе!..
Признаться, я недолюбливал крикливую Просянку, а вот теперь жалко…
Торопливо разрываю второй конверт. Может, в этом письме есть еще что-нибудь о Наташе?
На койку вываливаются несколько листочков из тетради в косую линейку. На листочках милые каракули моих сестренок, забавные рисунки цветными карандашами. Представляю, с каким старанием и любовью все это делалось для меня!
О Наташе больше ни слова…
Тревожное ожидание не покидало меня все последующие дни. Как ни старался скрыть свое настроение от товарищей, да разве скроешь? Все узнали, что у моей Наташи умерла мать, что сама она почему-то ничего не пишет. Меня старались приободрить.
Письмо от Наташи пришло недели через две после нашего возвращения из зимнего лагеря. Но что за письмо! Написано оно было не прежним красивым и аккуратным почерком, а размашисто, небрежно. Вероятно, девушка находилась в каком-то душевном смятении.
И слова были не те, что раньше. Они удивили меня и окончательно расстроили. Наташа писала:
«Жизнь, Федор Степанович, складывается не так, как нам хотелось бы, а как бог велит. Вот осталась я круглой сиротой — кому нужна? Только ты не жалей меня и не беспокойся обо мне. Господь не оставит меня без благости своей. И добрые люди, спасибо им, наставляют на путь истинный… Живу пока у тети Глафиры, у маминой сестры. Писать мне не надо — что было, то прошло и быльем поросло. Так будет лучше для нас обоих…»
Друзья мои! Товарищи дорогие! Что же это такое? Почему Наташа отчужденно называет меня по имени-отчеству? Почему городит какую-то божественную чепуху? Кто мне поможет разобраться во всем этом?
Мама — вот кто поможет!
Эх, Наташа, Наташа! Наши дорожки сошлись еще в то время, когда мы были школьниками. Как сейчас, стоит перед моими глазами Наташка-монашка с огромными испуганными глазами.
Почему тебя прозвали монашкой? Не потому ли, что мать у тебя была очень верующей? А может, потому, что вся ты была какая-то темненькая? У тебя, помню, выделялось темным цветом и платье, и пальтишко, длинное — на вырост, и старый материнский платок, и глаза, и ресницы — все черное. А может, монашкой дразнили тебя за то, что всегда ты уединялась в сторонку, избегала наших веселых игр?
Скорее всего, и понравилась ты мне именно потому, что была не похожа на других девчонок.
Мои сверстники не любили «тихонь». Над тобой постоянно издевались, правда, беззлобно, со смехом.
Помню, прижалась ты к школьному забору, а шумная ватага сорванцов окружила тебя полукольцом и забрасывает снежками: «Бей монашку!», «Лупи божью рабу!»
Стояла оттепель, снежки были влажные и твердые. Ты подняла руку, чтобы закрыть лицо. Из длинного рукава торчали твои пальчики. Варежка валялась рядом, на снегу…
И вот тогда-то я впервые вступился за тебя. В расстегнутом полушубке ворвался в толпу обидчиков, с разбегу дал оплеуху одному, толкнул в сугроб второго, сбил шапку с третьего. Запальчиво крикнул:
— А ну подходи, кто еще хочет получить!
