Я стоял один против десятка одноклассников, заслонив тебя, и вид у меня, наверное, был очень воинственный. Напасть на меня никто не решался. Мальчишки топтались на месте, мяли в руках снежки — на всякий случай.
— Нашелся девчачий заступник! — шмыгнув носом, зло обронил заводила класса Васька Волошин. — Вот — дам по морде — будешь знать, как заступаться за девчонок.
— Попробуй, дай!
Васька почему-то не захотел пробовать. Запустил снежком в забор с такой силой, что он взорвался, словно граната. На заборе осталась белая лучистая звезда.
— Связываться с тобой… — сказал Васька и отошел прочь. За ним потянулись остальные ребятишки.
С тех пор ты старалась на переменах выбирать самую удобную позицию: не очень близко ко мне, чтобы не заметили, что ищешь моей защиты, но и не так далеко от меня, чтобы в случае чего я мог за тебя постоять. Когда мы возвращались из школы, ты в своем длинном пальтишке семенила где-то поблизости. Рядом идти стеснялась — засмеют. Впрочем, все равно насмехались: «Жених и невеста из кислого теста». Помнишь?
А ты не забыла, Наташа, тот солнечный майский день, когда мы сидели на скамеечке в колхозном саду, готовясь к экзаменам? Позади оставался седьмой класс… Мы чувствовали себя почти взрослыми, и будущее представлялось нам цветущим садом.
— Кем ты хочешь быть? — спросил я.
И сразу ты как-то померкла, завяла. Рассеянно шевеля страницы книги, ответила со вздохом:
— Разве это от меня зависит?
— А от кого же?
— Мало ли от кого…
С большим трудом я допытался, что мать запрещает тебе учиться дальше.
— Но почему?
— Так…
Да, Просянка и тебя хотела приспособить поближе к боженьке. Поэтому и в школу не пускала. Наша юношеская дружба, чистая, как родниковая вода, ей не нравилась. Наверное, она видела в ней то, что не угодно богу. Меня она не выносила, ты это сама знаешь. Бывало, как увидит, начинает визгливо, со слезой в голосе кричать:
— Чего к девчонке пристаешь? Чего надо, сатана непутевый? Господи, прости меня грешную… Вот навязался на мою душу!.. Чего бельма вытаращил? Носит тут тебя нечистая сила!..
Как-то утром я по пути в школу подошел к твоему дому. Мне нужно было предупредить тебя, чтобы ты захватила краски — оформлять стенную газету. Чтобы Просянка не заметила, притаился за плетнем. И вот слышу она кричит:
— Нечего тебе там хвостом вертеть, в твоей школе! Прыгают, полуголые, гогочут, беса тешат… А мать тут хоть разорвись одна.
— Мама, я тебе помогаю, — робко возразила ты.
— Уж напомогала! Все с книжками да с книжками… Какую-то стенгазету выдумали. Тьфу! Не пойдешь больше в школу! Писать-читать умеешь, и хватит.
— Нет, пойду.
— Не пущу я тебя, окаянная, не пущу! Слышишь? На грех на великий… Не пущу! Небось энтот, Данилов-то Федька, антихрист лохматый, где-нибудь уж дожидается. Ишь, разбаловалась — в открытую с ребятами шлындается. Поди и в комсомол бесовский тянет? Отвечай, если мать спрашивает!
Ты со школьным портфелем стояла у порога, прислонившись лбом к дверной притолоке. Сквозь щель в плетне я видел твои худенькие плечи и две толстые, нетуго заплетенные косы, которые мягко спускались по спине. Мать замахнулась на тебя комлем веника, но ты даже не пошевельнулась.
— Как хочешь бей, а учиться я все равно буду! — произнесла ты негромко, с каким-то упрямым отчаянием. — И в комсомол все равно вступлю!
— Вот ты как с матерью разговариваешь!.. Господи, за что ты наказываешь меня, разнесчастную? Ну за что? Сил моих нету… Уж лучше возьми меня от этой жизни треклятой! О господи!..
Она упала головой на порог и, полузакрыв лицо фартуком, начала биться в истерике. Ты присела рядом с ней на корточки.
Я не стал дожидаться, чем все кончится. Без оглядки побрел, сам не зная куда.
В тот же день я попытался заговорить с тобой о твоей матери, но ты обожгла меня сердитым взглядом.
— Мою мать не тронь! Что она тебе сделала плохого?
— Она тебе плохое делает!
— Сами как-нибудь разберемся. Не вмешивайся в чужие семейные дела.
Не вмешивайся! Как мог я не вмешиваться, если видел такое. Но если уж ты сама потребовала не вмешиваться, что ж… Пусть будет так.
— Ладно, разбирайтесь, — сказал я угрюмо.
Разговор на этом мог бы закончиться. Но ты, Наташа, сама виновата, что произнесла тогда очень обидные слова. Удаляясь от меня, ты оглянулась и через плечо обронила:
— Разберемся, не беспокойся. И вообще, чего ты за мной бродишь как тень? Стыдно к девчонкам приставать.
Приставать! Я не мог снести обиды и в ответ тоже зло обидел тебя. Словно камнем бросил тебе в спину:
— Очень ты мне нужна, монашенка несчастная! Иди и молись со своей ненормальной мамашей.
Так произошла наша первая в жизни размолвка. Моя мама сказала однажды с ласковой требовательностью:
— Ну-ка, рассказывай, Феденька, что с тобой творится.
— Так, ничего…
— Не обманывай! Разве не вижу, какой ты сумрачный?
Краснея и запинаясь, я рассказал ей, что обидно мне за Наташу, которую Просянка с толку сбивает. Мать слушала, не перебивая. Потом вздохнула и сказала удивленно:
