— А ведь ты вырос у меня, Феденька… Ну что тебе присоветовать? Зря ты, хлопец, убиваешься, честное слово. Дружба у вас с Наташей, если она настоящая, останется. И кое-что посильнее дружбы придет — никуда от этого не денешься… Вот Прасковью Ласточкину сильно не осуждай, сынок. Жизнь у нее сложилась тяжелая. Не знаю, поймешь ты или нет, только сильно любила она одного забулдыгу. Наташа-то, почитай, и не знает своего отца. Бродил он где-то по белу свету, счастья-удачи шукал. Не бывает счастья человеку, если он только о себе думает, а людям горе приносит. Так и сгинул где-то Митрий Ласточкин. Ни слуху ни духу… Потому Прасковья и обозлилась, добрым людям перестала верить. Потому и в молитвы ударилась… Говорят, и дочь с толку сбивает. Вы бы там через комсомол, что ли, повлияли как-нибудь…
Но как могли мы повлиять на тебя, Наташа, если ты все-таки послушалась мать и в комсомол так и не вступила, если на все попытки одноклассников коснуться щекотливого вопроса отвечала резко, с каким-то надрывом:
— Да, моя мать верующая! А разве религия у нас под запретом? Может, и я верующая, это вас не касается. По успеваемости и дисциплине ко мне претензий нет? Нет! Чего же вы от меня хотите?
Меня ты избегала до самого окончания десятилетки. И даже на выпускном вечере, на том вечере, когда мы, получив аттестаты зрелости, почувствовали себя по-настоящему взрослыми, держалась подальше от меня. Разве я это не видел? И танцевала на вечере с другими ребятами, больше с Василием Волошиным. Я тоже делал вид, что не замечаю тебя, ухаживал за длинной, как жердь, глуповатой Клавдюхой Струковой…
Зачем мы так поступали, Наташа? Кого обманывали?
Но все-таки настал он, наш долгожданный солнечный май! Ты помнишь, Наташа? Шла посевная, был обычный будничный день, но он стал для нас краше любого праздника!
Я тогда окончил уже курсы механизаторов, водил трактор. А ты работали в полеводческой бригаде.
Мы сеяли. Наш бригадир, дядя Макей, поставил тебя на одну из сеялок, прицепленных к моему трактору. Почему именно тебя? Ох и хитрый он, Макей Петрович!
У дороги мы заправляли сеялку семенами. Я на плече поднес тяжелый мешок. Ты откинула крышку сеялки, сказала глухо, не глядя на меня:
— Не опускай, я сейчас развяжу…
Торопясь, распутывала узел бечевки, а он, видно, туго затянулся и не слушался тебя. Я чувствовал прикосновение твоего плеча, видел твое розовое ухо, темный завиток возле него, тоненькую синюю жилку, пульсирующую на виске.
Ты спешила развязать мешок: ведь я стоял с пятипудовой тяжестью на плече. А мне хотелось, чтобы бечева затянулась еще туже.
— Не развязывается… — виновато произнесла ты и подняла глаза на меня. — Опусти мешок на землю!.. Ну опусти же, Федя!..
— Хочешь, всю жизнь простою вот так, с мешком на плече?
Я шутил, но лицо мое было, наверное, слишком серьезным, может быть, даже мрачным. Ты не ответила на шутку. Прикусила губу, еще усерднее развязывая затянувшийся узел.
Наконец мешок развязался. Семена потекли в сеялку. Мы с тобой начали их разравнивать — ты с одного конца, я с другого. На середине ящика, под слоем янтарных зерен, наши руки встретились. Ты взглянула на меня испуганно, однако руку не отдернула, Я сжал ее в своей ладони и, кажется, чувствовал, как бьется пульс в твоей руке.
— Ноготь завернулся, когда мешок развязывала, — смущенно сказала ты.
— Больно?
— Немножко…
Там же, в зернах кукурузы, я один за другим ощупывал твои пальцы — искал завернувшийся ноготок. Не найдя, поднес обе твои руки к своим губам и долго дул на них — они были холодные.
Потом поцеловал их. Они пахли сухими семенами, весенними испарениями земли, горьковатым дымком костра.
Какой стоял хороший весенний день! Я вел трактор по широкому простору, теплый ветер обвевал мне лицо и пел веселую песню, сердце подпевало ему. А позади, за сеялками, поле расстилалось, выровненное четкими бороздками, словно причесанное гребешком. Это не поле, а жизнь свою собственными руками украшали мы по-праздничному!
Вот как все было, Наташа.
Моя мама радовалась нашей дружбе, нашему счастью, а твоя по-прежнему не понимала его, не признавала. Завидя нас, кричала на всю улицу:
— Наташка! Уйди от него, беспутная! Ну чего вы оба на меня бельма пялите? Горюшко мое великое… Привязался к девке, нечистая сила! Хоть бы в армию тебя скорее забрили, дьявола лохматого. Не верь ему, Наташка, не верь! Все они, паразиты, одинаковые.
Мы расставались, чтобы встретиться снова надолго, на всю жизнь. Мы обещали друг другу хранить любовь и верность.
Так что же случилось с тобой, Наташа? Догадываюсь, но не хочу верить.
Вот и снова весною запахло!.. Липы возле нашей казармы стоят отволглые, потемневшие, упруго топорщатся каждой веточкой, словно ощупывая воздух: не пора ли почкам набухать? А за полковой баней, у ручья, распустилась верба — разбрелись по красным прутикам белые барашки…
— Смотри, какие мягонькие, — говорит рядовой Маньков и, зажав один из прутиков в ладони, проводит по нему сверху вниз. Барашки беспомощно осыпаются на землю.
Я с укоризной гляжу на Валерия.
— Зачем ты это?
— Тебе что, жалко?
— Жалко.
