— А чего отпираться, — мелькнула холодная рассудочная мысль, — наследников у него нет, живет одиноко, как сыч. А парень его копия в молодости, красив, умен, за несколько дней научился по-французски балакать, а она вон за восемь лет несколько слов одолела.
Хотя кто его знает, старик ведь уже, что у него в голове никто не знает.
И с этими мыслями она отправилась заниматься своими ежедневными делами.
Глафира прибралась в комнатке, и одевалась, собираясь отправиться на кухню, когда к ней быстро вошел барин, одетый только в шлафрок. Бабка рухнула на колени и чуть не стукнулась лбом в деревянные полы от усердия.
Вершинин сел на табурет около стола.
— Ну, бабка, давай, как на исповеди признавайся, кто Николкин отец? Я все знаю и так, но и ты давай правду говори.
— Ой, барин, не вели казнить, не виноватая я ни в чем! А что касаемо Николки, так матушку его твой гость в те годы на сеновал увел. Мой то Егорка в извозе был. Ну, а военный приметил бабу пригожую и уговорил. Я то и не встревала, тем более он серебра отсыпал пригорошню. А опосля понесла Анька, а ведь с Егоркой то она уже два года, как жила. Ну, мы с ней скрыли все это дело и вроде, как ничего никто не узнал. Вот только отцу Василию я покаялась на исповеди, так он на нас епитимью наложил. А господь все же разгневался на Анну, вишь, дурака то она и родила.
Вершинин слушал бабку с непроницаемым лицом.
— Так, что старая, получается отец Василий о грехе невестки твоей знает?
— Знает, батюшка, знает, как не знать.
— И получается он, зная это все, в церковную книгу запись внес, что отец у Николки — Егор Лазарев?
— Истинно так батюшка, как в воду ты глядишь, не вру нисколечко, вот крест целую на этом.
— Ладно, старая, иди, куда шла, и смотри мне, если сболтнешь хоть слово кому, мало не покажется, поняла? — сказал Илья Игнатьевич.
— Поняла батюшка барин, поняла, молчать, как кремень буду, — сообщила бабка, продолжая усердно кланяться.
Барин вышел и пошел к себе, а бабка еще осталась в комнате и стоя перед иконой красном углу неслышно молилась за всех родственников живых и мертвых.
Вершинин пока переодевался, велел передать Ефиму, чтобы седлали коней, дескать, надо сегодня в Чугуеве побывать, дело там неотложное имеется.
За завтраком он был необычно напряжен и тревожен, что не преминула отметить про себя Катенька, но промолчала. Мадам Боже, которая обычно присутствовала при чаепитии и постоянно третировала свою воспитанницу ценными указаниями, сегодня отсутствовала. И Катя наслаждалась чувством свободы, когда можно было болтать ногами, фыркать в чашку и заниматься сотней других дел, которые обычно пресекала мадам Боже на корню. Папеньке же эти нарушения этикета были до фонаря, а сегодня и вовсе он не обращал на нее почти никакого внимания.
— Папенька, — не выдержала, наконец, Катя, — что с тобой сегодня, ты как будто меня за столом не видишь.
— Что ты, моя прелесть, очень даже вижу, — рассеянно сказал Вершинин и вновь замолчал.
— Ага, — пробурчала про себя барышня, — заметно, как ты меня видишь. Даже не потрудился сказать пару слов.
— Ну, прости мой свет, — повинился отец, все же заметивший нахмуренное лицо Катеньки, — дело у меня неотложное появилось. Вот его все и думаю. Сейчас уеду я на целый день, так, что не скучай без меня. Мадам Боже слегка приболела, сегодня ее не будет, ты уж сама тут дело себе найди. Погуляй по кленовой аллее, или книжку почитай. Я ведь тебе последнее издание стихов лорда Байрона привез, очень говорят, волнующе для женщин пишет.
Катенька уныло кивнула головой, а Вершинин вышел из-за стола и прошел в вестибюль, где за ним уже бежал слуга, держа наготове верхнюю одежду для верховой езды.
На улице уже крутились на лошадях всадники, застоявшиеся в конюшне лошади, с удовольствием бежали друг за другом.
Вершинин легко вскочил в седло, небрежно откинув ногой скамеечку, подставленную для него денщиком.
— Едем в Чугуево, — сказал он и пришпорил коня.
Когда они въехали в село на его единственной, слегка припорошенной улице, никого не было. Но над убогими домишками, крытыми соломой и кое-где дранкой, вился сизый дымок.
— Вот живут, — завистливо подумал помещик, — скотину накормили, и больше ничего делать не надо. Спят все, как совы.
Кавалькада проехала всю деревни и остановилась у крепкого пятистенка, огороженного невысоким тыном. Дальше за ними уже виднелся погост и церквушка.
Вершинин соскочил с коня и отдал поводья одному из охраны, а сам прошел во двор, где ему навстречу уже спешил отец Василий.
— Ба! Ваше Благородие, Илья Игнатьевич, какими судьбами, давненько к нам не заглядывал, — приветствовал он гостя.
— Да, вот, все дела, дела, недосуг, Василий Иванович, вот сегодня только выбрал время, хотел с тобой побеседовать, вопрос один обсудить деликатный…
— Так проходите в дом, чего мы здесь на пороге стоим.
