— Вот так всегда, — словно сама себе говорила она. — Согласилась на эту работу. А зачем? Заработать? Да у меня за три месяца было три выходных. Я семью не вижу. Заработала сто пятьдесят тысяч! Что это за деньги? На них и полгода не проживёшь. Лучше бы работала себе в городе, возвращалась домой и жила как все. — На её глазах уже появлялись слёзы, она выплёвывала всю горечь потерянного времени.
— Больше не приедем. Я тоже никуда не поеду. Пошло всё в задницу. — В голосе Наташи было лёгкое разочарование, но не более. Она не принимала ничего близко к сердцу, кроме кухни, где имела абсолютную власть.
— Тебе легко говорить, ты захочешь — завтра на работу вернёшься к себе в Симферополе. А у меня? Опять поиски работы, куча домашних дел. Господи, — она тяжело выдохнула, — ну вот за что мне это?
Катя докурила и пошла в менеджерскую. Она боялась ушедшего времени, боялась мысли о нём, однако не отпускала эту мысль ни на секунду. Дома у неё был муж и двое детей. Ей пообещали прибыльное местечко, а в итоге она отработала почти весь сезон за копейки. Сто пятьдесят тысяч — три месяца полного рабства. С утра и до закрытия, с утра и до закрытия, как тут могут понравиться коктейли и бесплатная еда, если дома ждёт семья?
В пять часов Арчи с Леной вернулись и предложили покататься на гидроциклах. Они договорились с ребятами, и за пару тысяч мы возьмём мотоцикл на час. Первыми каталась семейная пара, а я пошёл в зал сделать нам с Лизой по коктейлю. Мята почти закончилась, мохито вышел на троечку, правда, это не помешало выпить его в несколько глотков в попытке утолить жажду. Она держала зелёную трубочку двумя пальцами, плавно передвигая её от края к краю. Губы сжимались, затем выдавали глухое «П» с помощью потока воздуха, глаза слились с потоком музыки, зрачки — словно качели, летящие из стороны в сторону туда-сюда, вверх-вниз. Она чувствовала ритм, чувствовала наслаждение, погрузившись в себя. Музыка всегда даёт возможность наслаждаться миром, спрятавшись от всех, где-нибудь внутри, ближе к сердцу.
Молодые волны раскачивали водный мотоцикл. Мы надели жилеты, запрыгнули в гидроцикл, Лиза крепко обняла меня, затем я крутанул газ наполовину — волны рвались, как дешёвая ткань у цыган на забытом рынке. Звук двигателя только раззадорил, ещё, вперёд! Да! К закату, и никак иначе. Мы гнали на всю, только лишь бы прикоснуться к солнцу, покупаться в закате.
Сбежав от людей, нам открылся непревзойдённый вид раненой, но изумительной природы, которую пытаются уничтожить люди, застраивая безвкусными зданиями набережную. Они убивают уникальность непристойной посредственностью.
Горы оберегали нас, прятали от внешнего мира, где мы оставили себя. Свои маски и костюмы, притворство, лицемерие и ложь — всё это так обыденно на берегу. Однако, убежав всего на каких-то пару сотен метров, понимаешь, как без этого хорошо и легко. Мы прыгнули в воду, посмотрели друг другу в глаза и поцеловались. Мы не говорили, ведь слова могут обманывать, а тело — нет.
Время — это единственное ограничение, что у нас есть. Всё остальное ничего не могло с нами поделать. Мы считали часы и минуты до закрытия, мы считали часы на сон, мы считали часы на день, на лето, на жизнь. Правда, на жизнь у нас не было точных чисел. После двадцати лет все планы вылетели из головы. Я бежал из дома, из университета, из столицы, а потом возвращался. Гнался за эмоциями и потерял себя.
В детстве мы любили мир, удивляясь каждой мелочи, радовались проведённому времени друг с другом, говорили о парящих птицах в облачном небе, о плавающих рыбах в неизведанных океанах, о цветах в заброшенном саду. Каждый раз мы придумывали новые игры и смеялись громко, честно. Став подростками, мы начали обсуждать одежду, родительские деньги, физическую силу и девчонок. В университете появились машины, клубы, девчонки и деньги, деньги, деньги. Это вечное «Кто ты?» и «Что у тебя есть?» затуманило людям глаза, лишив их той самой детской радости, но отдав им призрачное превосходство. А я так скучаю по запаху тюльпанов на кухне, которые мы воровали для мам в соседском саду. Скучаю по ящерицам в поле, по военным базам на деревьях и по нашей настоящей, искренней и чистой улыбке, где нет следов морщин от боли в сердце, жёлтых зубов от тлеющих сигарет, потухших глаз от бессмысленной работы.
Вечером ко мне пришли две женщины лет под шестьдесят. Они накинули на себя вечерние платья и нарумянили лица, словно захудалые актёры в скромных театрах. Несколько минут рассматривали меню, что-то бурно обсуждали, а потом сделали зеркальный заказ: две колы, барабульки и фри. Я принёс им две банки колы и стаканы.
— Молодой человек, а можно трубочку? — сказала перекрашенная брюнетка с голубыми, теряющими цвет глазами.
— Да, конечно. — Ненавижу заворачивать трубочку в салфетку.
— А можно ещё одну? — добавила она, когда я вернулся.
— Хорошо. — Снова салфетка.
