«Здравствуй, Платон! Пишет тебе твой брат Василий. Сообщаю, что я больше не приеду. Когда я приехал, то наша сестра Галя плакала и сейчас плачет. Она рубила дрова и поранила себе ногу. И она боится одна ночевать в хате, а со мной ей веселей, и мы будем жить вдвоем. Я буду учиться на пятерки и четверки, а тройку разве что схвачу по русскому языку, так как не знаю, где пишется мягкий знак, а где не пишется. И харчи у нас есть, дядько Нечипор намолол муки и принес нам. Юхим купил новую гармошку. А так все по-старому. Ты о нас не беспокойся. Приветов тебе никто не передает, потому что я никому не говорил, что пишу тебе. А ты передай привет всем хлопцам с нашего двора, а наибольший Лене из девятой квартиры и тете Дусе. Скажи ей, что это я разбил синюю чашку, чтобы она знала кто. В школе скажи, что Василь Гайворон остается в селе, потому что такое положение.
Первый снег… Как бы там ни было, а мир устроен прекрасно — в этом убеждены граждане села Сосенки, начиная с тех, которые уже могут ползать на четвереньках, и кончая теми, что еще не стыдятся скатиться с горки на портфеле, на клепке от бочки, в старом корыте или просто встать среди подворья или на улице и загорланить:
— Сне-е-ег! Сне-е-ег!
Васько летел под гору на какой-то старой печной заслонке, даже ветер свистел в ушах. А за ним целое войско — розовощекое, чуть сопливое.
— Сне-е-ег!
— С дороги-и! С дороги-и!
Васько налетел на какого-то мужчину, чуть не сбил его с ног. Перевернулся, виновато посмотрел исподлобья вверх и узнал чернобородое лицо Поликарпа Чугая. «Сейчас убьет», — подумал Васько, готовясь принять мученическую смерть. А чтобы умереть по-геройски, чтобы все не подумали, что он струсил, на всякий случай крикнул страшному мужику:
— Вовкулака![5]
Чернобородый наклонился, поднял Васька с земли, отряхнул с пальтеца снег. И все молча. Васько видел его глаза, и они не казались ему страшными. Они были грустные.
Поликарп Чугай молча шел в гору, сгорбившись, будто нес на себе тяжелый груз.
— Вовкулака! — войско дружно, хоть и запоздало, подхватило боевой клич своего атамана.
— Тихо, вы! — Васько приложил ко рту палец. Ему вдруг стало жалко этого страшного бородатого мужчину, которого никто в селе не любит. Его боятся, им пугают малых детей.
На самой горе Васько догнал Поликарпа Чугая:
— Я… не буду больше, дядьку…
На Васька посмотрели грустные глаза:
— Будешь…
Чугай проходил возле кооперации, возле конторы, мимо людей, и никто не здоровается с ним. Нет, вот какая-то девушка подбежала к нему. Васько узнал: это Стеша.
— Тату, ты почему не позавтракал? — еле поспевая за отцом, спросила Стеша.
— А-а, — махнул рукой Поликарп.
— Где ты был?
— Навоз возил…
— Добрый день, — это не ему, а дочери. А когда-то здоровались…
— Здравствуй, Стеша, — и это не с ним.
Отворачиваются люди: идет Поликарп Проклятый…
А когда-то…
Красивая жена была у Поликарпа Чугая. Привез он ее откуда-то с Кубани, когда возвращался с фронта.
— Вот, мама, невестка вам в хату и внучка, — сказал Поликарп старой матери, знакомя с красивой огнеглазой Мартой.
— Слава богу, — ответила мать.
Уже потом старая Чугаиха рассказала соседям, что познакомился ее сын с Мартой на Кубани, когда лежал в госпитале. Она была там сестрой милосердия. Из госпиталя Поликарп снова попал на фронт, а как кончилась война — поехал на Кубань за Мартой, сдержал слово. Забрал ее уже с ребенком. Поликарп такой: если скажет, то не отступится…
Чугаиха не могла нахвалиться своей невесткой:
— Что уж работящая, то верите, кума, не дает мне и за холодную воду взяться. Рано встает, поздно ляжет… А доченька как куколка. Стешкою назвали.
Поликарп смотрел на Стешу и часто припоминал, как вез их с Мартой со станции, когда приехали они с Кубани. Заболела по дороге Марта, и Поликарп одолжил в Косополье саночки (год был тяжелый — коней не достанешь), посадил на них жену с дитем да так и привез домой, на удивление людям.
— Вот это любовь! — Плетни даже ломились под тяжестью сосенских молодиц. — На саночках свою разлюбезную возит!
— Будет жить у него как у бога за пазухой…
— Нашел Поликарп свое счастье!
