— А она ж, бесстыдница, хотя б в селе с санок слезла! Расселась!
— Вот жены теперь пошли!
Поликарп только посмеивался.
Где-то в пятидесятом году завербовался Чугай на далекий Север на лесозаготовки, чтобы заработать денег на хату. Письма и деньги присылал Марте исправно. Так прошел год, а осенью добрые люди написали, чтобы возвращался Поликарп домой, если не хочет потерять жену. Связалась она с Ладьком Мартыненко: днюет и ночует у него; а старая Степанида уже и глаза выплакала.
Нет, не ехал, а летел домой Поликарп. Всего он мог ожидать, только не Мартиной измены. Как любил он ее! Сгорал от своей любви.
От Косополья до Сосенки Поликарп не шел, а бежал, хотел кричать, но захватывало дух, и он выл. По дороге поднял железный лом и размахивал им, как палочкой.
— Где она?! — ворвался в хату. — Где она, мамо?!
— Убежала, сыну, с Ладьком удрала, неверная, еще вчера.
— А Стеша?
— Не отдала я ветреной…
Поликарп с воем рухнул на пол и так впился пальцами в доски, что сорвались ногти.
Вечером он блуждал по улицам села. Взглянув в сумасшедшие глаза Поликарпа, от него в страхе шарахались люди, с ужасом удирали дети.
Ночью разбушевался страшный ветер, вздымал над селом облака пыли, сносил с хат стрехи. И вдруг среди этого рева прозвучал колокол.
— Пожа-а-ар!
— Горит!
— Люди-и-и!
Над Ладьковой хатой стоял высокий, растерзанный ветром столб огня. Люди бежали с ведрами, кричали, плакали. А огонь уже перекинулся на другую хату, на третью, и вскоре пылала в огне вся улица.
Поликарп в беспамятстве лежал в кустах обгорелой бузины… От самосуда его спас Нечипор Сноп. Он стоял над ним с топором в руках и кричал:
— Не дам! Прочь от него!
Семнадцать хат сгорело в Сосенке в ту страшную ночь.
Поликарпа Чугая осудили на десять лет далеких лагерей. На суде он плакал:
— Люди, простите меня…
Люди не прощали. Не могли простить те, кому потом пришлось по два-три года ютиться в детьми в землянках. Такого преступления Сосенка еще не видела.
На этом пожарище, как злая ирония судьбы, стояла невредимой только старая хата Поликарпа…
Через десять лет Поликарп возвратился домой. Застал дочку невестой, а мать слепой от слез и горя.
Дрожащими руками ощупывала мать голову сына, и ей казалось, что он такой, каким и был. Она не видела седины, а ее огрубевшие в работе пальцы не различали глубоких морщин, которые беспощадно посекли лицо Поликарпа.
— Иди, сынок, в каждую хату, упади на колени и проси у людей прощенья… Тебе с ними жить… Иди.
И Поликарп ходил, падал на колени:
— Простите меня, и пусть дети ваши простят.
— Бог простит…
— Простите меня, и дети пусть ваши простят, — возле другой хаты.
— Уходи! Уходи! Через тебя, проклятого, ребенка похоронила!..
— Простите вы и…
Может, и простили люди, но не забыли.
Перед самой смертью старая Чугаиха позвала сына и прошептала:
— Такая моя воля, сын мой, чтобы ты искупил перед людьми свой тяжкий грех. Живи здесь, пока в каждой хате тебе не улыбнутся… Слышишь?
— Слышу, мама…
— Повтори за мной. Жить мне здесь, пока в каждой хате…
— Жить мне здесь, пока в каждой хате…
Вот уже полгода, как возвратился в Сосенку Поликарп, но еще не слышал от людей доброго слова. Кто поздоровается при встрече, а кто и так пройдет. Проклятый. И Поликарп молчал. Ежедневно приходил он в контору и просился на самую тяжелую работу. Копал силосные ямы, целую осень и зиму корчевал пни. Один в лесу. Дети прозвали его вовкулаком.
После смерти матери Поликарп открыл скрыню и сжег все, что осталось от Марты: платья, юбки, платки, порубил ботинки. Оставил только одну маленькую фотографию, которую Марта прислала ему на фронт.
Стеша все понимала и, затаив боль в груди, никогда ни словом не вспоминала при нем о матери.
Десять лет не видел Поликарп своей дочки. Теперь вот Стеша идет рядом с ним по первому снежку — высокая, стройная, как мать… Она очень похожа на Марту, и голос такой… Сегодня Стеше семнадцать лет… Да, сегодня.
— Ты иди, дочка, домой, а я сейчас, — и Поликарп свернул в улочку.
За эти полгода, которые он живет вместе с дочерью, Поликарп все еще не может привыкнуть к ней. Он ловит себя на мысли, что не знает, как разговаривать с ней, что сказать, когда она поздно приходит домой. Ему иногда до боли хочется обнять ее, поцеловать и рассказать, как он страдал и мучился, но боится показать свою нежность… А к ней уже сватов присылал какой-то мармулиевский тракторист… Ой, годы, годы…
В кооперации было полно людей. Расступились, молча дали Поликарпу дорогу. Он подошел к прилавку. Что ж купить Стеше?
— Сколько стоят вот те часы? — спросил он.
— Да это не для вас. Это золотые, — холодно ответил продавец.
— Мне и нужны золотые.
— Да это для женщины… Одни привезли, вот уже два года лежат.
— Покажите.
Поликарп взял крохотные часики. Они как горошинка на его ладони. Десятки голов с любопытством повернулись к Поликарпу.
— Цокают, — сказал он, приложив часики к уху. — Сколько ж за них?
— Сто тридцать.
— Ого! — только и сказал Поликарп, а люди заговорили вразнобой:
— Пусть бог милует и боронит. У нас за год столько не заработаешь.
— Шиферу можно на всю хату купить…
— Я лучше лисапед купил бы…
