что Светлана работает пионервожатой в школе;
что она его хорошо знает и очень жалеет, что он не помнит ее;
что в селе такая скука — повеситься можно;
что она одна доченька у отца и матери;
что она очень рада приезду Платона.
Они стоят возле высоченного забора, который отделяет «резиденцию» от всего мира. Дочь «президента» уже трижды сказала, что ей холодно, но в крытые шифером апартаменты не торопилась. Тогда Платон взял инициативу на себя:
— Поздно, надо идти…
— Постойте еще. Ой, какие у вас горячие руки!
— До свиданья…
— Разве вы не выспитесь? Я вся дрожу от холода… — И крепко пожала руку. — Я так рада…
Наконец расстались.
…Под ногами поскрипывал снег. Над Сосенкой неподвижно висел надкушенный месяц. Проходя мимо хаты Чугая, Платон увидел, как от ворот отделилась чья-то фигура. Наверное, Юхим дожидался его. Однако нет.
— Платон, это я, — услышал он глубокий грудной голос Стеши.
— Чего ты тут стоишь?
— Тебя жду. Идем, — Стеша взяла его за руку и повела в хату.
Маленький язычок пламени еле-еле держался на кончике фитиля.
— А отец?
— На станцию поехал лес разгружать из вагонов. Долго ты президентку провожал… Я задеревенела вся, пока дождалась…
— Зачем ждала?
— Хотела видеть… тебя. — Стеша вдруг обняла Платона и поцеловала.
— Ты что? — Платон взял ее за руки, усадил на лавку.
— Я люблю тебя, слышишь? Люблю… — она говорила каким-то непривычным голосом, будто жалуясь на самое себя.
— Но ты же знаешь… Я… У меня… — Платон растерянно смотрел на девушку.
— Я знаю, у тебя есть та… Наталка… Но я ничего не могу с собой поделать… — Стеша склонилась на стол и заплакала.
— Успокойся, Стеша, не плачь… Мы еще поговорим с тобой… когда-нибудь… — Платон обещал неуверенно. — А сейчас я должен идти… Васько один дома…
— Иди. — В глазах Стеши угасла надежда.
Платона словно гипнотизировала ее диковатая красота, на губах он чувствовал огонь ее поцелуя, и какая-то неведомая сила тянула его к ней. Потом вдруг перед глазами Наталка… Надо идти. Если он сейчас не переступит порог, то уже никогда не вырвется из страшного плена этих глаз.
И Платон выскочил на улицу…
Президентом Макара Подогретого окрестил бухгалтер Леонтий Гнатович Горобец. Тот сначала оскорбился, но, разобравшись в смысле этого слова, смирился и даже гордился таким непривычным титулом. Целыми днями Макар Олексиевич сидел в своем кабинете возле телефона. Ни минуты меньше, ни минуты больше. Но бюрократом не был: надо — заходи с девяти до пяти и говори. В сельсовете был идеальный порядок. Макар Олексиевич не садился за стол, если, например, телефон или чернильница стояли не на том месте. Тогда он вызывал секретаря сельсовета Дыньку и указывал на непорядок. Только после этого Подогретый занимал свое место. Он сидел в тяжелом дубовом кресле, и никакая сила не могла его оттуда поднять до обеденного перерыва, кроме, конечно, начальства, которое он всегда уважал и которого в душе очень боялся. Все, кто приезжал из района (до страхового агента включительно), были для Макара Подогретого начальством.
Макар Подогретый прошел через все тернии, что встречались на житейских дорогах, но даже не поцарапался ни разу, не укололся. Сосенский сельсовет считали одним из лучших в районе. Все, что требовалось от него на разных этапах, выполнялось в срок. В те времена, когда еще подписывались на займы, Макар Подогретый всегда рапортовал первым. Он не ходил по хатам и не клянчил копейки: Подогретый делал это организованно. Ежегодно осенью, когда колхозники получали деньги за сданную на завод сахарную свеклу. Подогретый приходил в правление артели и после краткого вступления о международном и внутреннем положении говорил:
— Перечислите суммы на счет сельсовета. Зачем потом беспокоить людей?
Суммы перечисляли, Дынька составлял списки желающих подписаться на заем, и, когда в мае празднично-торжественный голос диктора еще только сообщал о выпуске очередного займа, Макар Олексиевич уже докладывал в райисполком, что план подписки с энтузиазмом выполнен. После этого его премировывали, а сельсовет заносили на Доску почета. Вся документация у Подогретого была в образцовом состоянии. Если б на каком-либо протоколе появилась клякса, то секретарь Дынька мог считать, что его карьера кончена. Бумаги были аккуратно подшиты и хранились в сейфе как огромная государственная ценность.
Макар Подогретый был среднего роста, краснощекий и белобрысый, говорил тихо, но многозначительно. Со своей женой Оленой жил в полном согласии, всегда рассказывал ей о своих сельсоветских делах, и она безошибочно решала, как в каждом случае надо «президенту» действовать.
Макар Подогретый был человеком порядочным. Взяток не брал, водку пил дома и мало, к чужим молодицам не забегал. Вечерами всегда сидел с Оленой, рассматривая плакаты. Плакаты — самое большое увлечение Макара Олексиевича. Ими были обвешаны все стены, висели они в сенях и еще кипами лежали на лавке. Как только кто открывал сенные двери, его тут же нарисованные люди о чем-то спрашивали, что-то советовали, к чему-то призывали:
