— Понял, понял, — поспешил заверить Коляда.
— Недостатков у него много, — продолжал Мостовой, — и дело не только в его характере, но и в том, творчески ли подходит председатель колхоза к хозяйствованию, к земле, если хотите, — знает ли он, куда поведет людей.
— И пойдут ли за ним люди, — добавил Кожухарь.
— Именно так. Мне рассказывали о заседании правления, где обсуждали план посевных площадей…
— Если есть план, то его надо выполнять, Александр Иванович, — предостерегающе заметил Бунчук. — Нам об этом говорить нечего.
— Разговор о планах начал я, — сказал Платон. — Вот вы нам запланировали посеять триста восемьдесят гектаров кукурузы…
— И сейте, — добродушно посоветовал Бунчук.
— Но зачем столько? Мы ее не сможем обработать. У нас нет машин, — горячо доказывал Платон. — Самый высокий урожай кукурузы был у нас семнадцать центнеров. А сколько труда затрачивали! Кроме того, мы уменьшили посевы пшеницы на триста гектаров, свеклы на сто. Разве это по-хозяйски? — Платон выдержал колючий взгляд секретаря. — При таком планировании кукуруза принесет нам большие убытки.
— Меня удивляет ваше настроение, товарищ Гайворон, — поднялся Бунчук. — Вы что, против кукурузы?
— Нет. Если мы засеем сто гектаров, — сказал Платон, — выходим их, соберем своевременно, то урожай будет больше, чем с четырехсот…
— Слышали? — обратился к Мостовому Бунчук. — Он уже собирается пересматривать государственный план… Не с того начинаете, товарищ Гайворон.
— Я сказал, что думаю.
Коляда с нетерпением ожидал, пока закончится неприятный разговор. У него созрела идея. Если б она осуществилась, Семен Федорович отвел бы все удары…
— Петр Иосипович, — дождался паузы Коляда, — у меня есть предложение и просьба.
— Слушаю, — безразлично сказал Бунчук.
— Я хотел бы просить, чтобы нам назначили агрономом… Платона Андреевича Гайворона. Четвертый курс академии заканчивает. Вырос здесь…
— Меня удивляет ваше предложение, товарищ Коляда. Вы что, спали, когда здесь выступал Гайворон? Нам никто не дал права ревизовать решения директивных органов, — нахмурил лохматые брови Бунчук.
— Я не ревизую, а рассуждаю, — ответил Платон. — Рассуждать можно?
— Без демагогии, — постучал костяшками пальцев Бунчук. — Вы размышляйте над тем, как выполнить решения, а не разводите антимонию. Относительно агронома, Семен Федорович: завтра же привезите Кутня назад. Попросите извинения и привезите.
— Но он, понимаете, сам уехал… и мы тут думали… — Коляда никак не мог связать фразу.
— Для Гайворона место готовили, Семен Федорович? Рано еще товарищу Гайворону руководить. — Бунчук начал складывать бумаги.
— Никакого мне места не надо, и никто его для меня не готовил, товарищ Бунчук, — со скрытой усмешкой ответил Платон. — Я тракторист и другой работы не прошу ни у вас, ни у Коляды. И никогда, кстати, не просил.
Бунчук поспешно сложил бумаги в папку и обратился к Мостовому:
— Поехали. А вам, товарищ Подогретый, надо еще поработать над вопросом воспитания молодых коммунистов…
Коляда проводил гостей к машине.
— Это он так, Петр Иосипович, по молодости, — выгораживал себя и Гайворона председатель.
— С такими вопросами не шутят. Смотрите мне. — Бунчук сел в машину.
— Будем смотреть, — пообещал, прощаясь, Коляда, хотя не имел никакого представления, куда и за кем он будет смотреть.
— Чистой воды демагог. — Бунчук не мог успокоиться. — Он еще осмеливается критиковать государственные планы! Слышали?
— Планы для Сосенки утверждали мы, — будто между прочим заметил Мостовой.
— Мы, мы! — сорвался на крик Бунчук. — Вы что, тоже поддерживаете Гайворона?
— Почти…
— Хм, удивительно, товарищ секретарь. Весьма удивительно. — Бунчук поднял воротник пальто и умолк.
До Косополья они не произнесли ни слова.
Не попрощавшись ни с кем, Платон вышел из конторы. Чувствовал себя так, будто надышался дурмана. Отчитали, как мальчишку. За что? Бунчук даже не посмотрел на расчеты, которые они сделали с Горобцом. А тут еще Коляда выскочил со своим предложением. Что за фантазия пришла ему в голову — сделать Платона агрономом? Только вчера на правлении он стеной стоял за Кутня, а сегодня… Платон, разумеется, не отказался бы. Почему не испробовать свои силы? Но Бунчук откровенно высказался против. Но и молчать нельзя: сама земля протестует!
Электрические фонари разбросали по улице желтоватые пятна. Чавкала под ногами липкая грязь. Под плетнями и в канавах серел снег, по обочинам дороги пробивались несмелые ручейки. Сзади слышны голоса: это, наверное, идут Сноп и Мазур. Платон ускорил шаг: не хотелось ни с кем говорить. В конечном счете ничего не случилось. Просто потеряна еще одна мечта. Слишком много настроил он воздушных замков — и для себя и для людей. Теперь они рушатся. Ну и грязища! Только мнился где-то еще один замок — для Наталки… и для него… Однако сухие письма, которые он изредка получает от нее, видно, разрушат и этот замок…
Чвак, чвак…
Васько, наверное, уснул, не дождавшись. Никто не ждет его… О, у Меланки еще светится. Платон нащупал в кармане деньги. Никто не ждет его…
— Пошел к Меланке, — сообщил отцу Максим.
Мирон молча шел за сыном.
