Васько принес из колодца воды и на подворье вымыл сапоги Платона. Потом щеткой смахнул в трубе сажу и начистил их. Готовить завтрак было уже некогда. В чугунке стояла вчерашняя картошка. Васько высыпал ее в миску, отделил себе три картошки, а Платону оставил четыре и еще половинку. Налил в блюдце подсолнечного масла. Хлеб он тоже разделил сначала на два одинаковых кусочка, а потом подумал и отрезал от своей части еще дольку. Для Васька лучшего завтрака и не надо. Разве может быть что-нибудь вкуснее подсолнечного масла? Теперь еще можно взять две ложки сахара и размешать в кружке с холодной водой. Чистый тебе мед, ведро воды можно выпить. Вот если б он был продавцом в кооперации… Целый бы день пил воду с сахаром!
На скрыне лежала белая сорочка Васька. Почему она тут лежит? Да это же он сам ее вчера достал, чтобы сегодня надеть. В этот день мама всегда давала ему белую сорочку… С вечера купала, клала его возле себя в кровать, и они долго-долго разговаривали… Вчера ему не с кем было поговорить, потому что Платона позвали в правление. Васько и не слышал, когда он вернулся.
С вечера Васько почистил свои сапоги и помыл голову холодной водой, потому что горячей не было. Долго причесывался перед зеркалом — и «на пробор» и «вверх», но волосы, хоть плачь, торчали ежиком.
Ваську очень хотелось, чтобы Платон проснулся и поздравил его с днем рождения. Ему сегодня одиннадцать лет. Но Платон спал. Васько еще вчера сделал новую зарубку на двери. За год он вырос на четыре пальца.
Ладно. Платон поздравит его вечером. Может, еще и подарок какой-нибудь принесет?.. Стешке отец купил на именины золотые часики, но потерял… Хотя бы Платон не потерял, если что купит…
Когда еще была мама, то в этот день она угощала друзей Васька конфетами и пряниками. Ну, ничего, через день-два пойдет Васько в лес, попробует нацедить березового соку. Принесет бутылок пять — и позовет хлопцев… Ух, и вкусный же березовый сок!
Пора в школу. Какой первый урок? Арифметика. Не схватить бы двойку!
Платон оделся, побрился. Сейчас он пойдет к Никодиму. Надо быть решительным.
На стуле — Стешкин платок. Пахнет ветром и полем…
С подворья послышались женские голоса. Кто это? Платон открыл дверь. В цветастых платках, с кошелками, в хату зашли невестка Чемериса Татьяна и Мотря Славчук.
— Принимаешь непрошеных гостей? — низким красивым голосом спросила Мотря, окинув любопытным взглядом сиротскую хату.
— Прошу, заходите.
— Ты извини нас, Платон, — Татьяна поставила на лавку кошелку, — не посчитай за обиду…
— Мы давно собирались, да все как-то не смели…
— Садитесь, — пригласил Платон, не понимая, в чем дело.
Молодицы начали развязывать кошелки и выкладывать на стол завернутые в чистые платочки масло, сало, колбасу, баночки с медом, жареных кур, яйца…
— Спасибо тебе, Платон, за электрику… Как красиво и удобно, прямо слов не найдешь! — напевала Мотря.
— Будто день ты нам удлинил, — вторила ей Татьяна. — Только не будь гордым, все это от чистого сердца.
— Что вы! Мне ничего не надо, я ничего не возьму, — отмахивался растерянный и смущенный Платон.
— Э-э, нет, Платон… И чего ты нас в такое положение ставишь? — пела Мотря, выкладывая и выкладывая из кошелки все новую снедь. — Да мы бы тебе поотдавали что только хочешь. Такие уж удобства! Или к дитяте ночью встать, или какую работу сделать… светло и приятно. И керосином не чадит… Спасибо большое.
— Мы уже говорили с молодицами, — добавила Татьяна, — если б выбрать тебя головой, то и горя не знали б…
— Мотря, Татьяна, спасибо вам, но я ничего не сделал. Я только съездил…
— Ты уж, Платон, нам не говори, — Мотря не хотела и слушать. — Давай, Татьяна!
Татьяна отвернулась и вынула из-за пазухи что-то завернутое в платочек.
— Тут, Платон, люди насобирали сто рублей, потому что тебе же не оплачено… Христина Горобец говорила… А осенью еще соберем.
— Не возьму!
— А почему ты за свои должен добро нам делать?! Бери да прости, что мало… Но мы от чистого сердца, ей-богу, — божилась Мотря.
— Не возьму.
— Ты посмотри на него! — растерянно обратилась к подруге Мотря.
— Я вам говорю серьезно, не возьму.
— Ну что ты ему скажешь? — недоуменно сокрушалась Татьяна.
— Очень ты, Платон, гордый, как я вижу, — лукаво повела своими черными глазами Мотря.
Татьяна и Мотря, посмеиваясь над растерянным Платоном, пошли в камору, повытирали на полках пыль, снесли туда всю снедь. Проворная Мотря, заткнув за пояс подол юбки, принялась мыть пол в хате.
— Мы тут наследили… А к маю хату побелим.
— Тут, может, и без нас обойдутся? — намекнула на что-то Татьяна. — Гляди, Мотря, какой платок!
— Славный платочек.
— А знаешь, чей?
Платон был готов провалиться сквозь землю.
— Стешкин, — открыла Платонову тайну Татьяна.
— Ты почему ж молчишь, Платон? — В Мотриных глазах запрыгали бесенята.
— Да это она к Гале приходила, — без надежды на успех сказал Платон, — забыла, наверное.
Но еще тот не родился, кто обвел бы вокруг пальца Мотрю.
— Смотри, Платон, не прозевай: такие девчата и в Сосенке раз в сто лет родятся…
Молодицы собрались уходить. Уже в сенях Мотря спохватилась:
