— Да-а… — задумчиво протянул Горячев. — Я согласен, чтоб вся эта наша работа по подготовке эвакуации и созданию партизанских отрядов пропала зря. И даже очень хочу этого. Но если уж враг сюда придет, то сколько он здесь продержится? Неделю, месяц, два? — Горячев выжидательно посмотрел на Бормотова.
— Я полагаю, Алексей Васильевич, на твой вопрос ответить сейчас точно не может никто, — значительно, с нажимом на последнем слове сказал Бормотов. — А раз это так, то мы должны готовиться к боям трудным и длительным. Если во всеоружии будем готовы к плохому, то, возможно, и хорошее придет раньше. Вот из этих соображений и давайте прикидывать…
Работа была закончена далеко за полночь. Проскунин устало откинулся на спинку стула. Горячев аккуратно сложил исписанные листы, вдел скрепку. И листы и карту подвинул к Бормотову:
— Все, Александр Иванович! Принимай первенца. Один отряд готов.
Бормотов молчал. И вдруг спросил не по-деловому, простецки:
— А что, товарищ агроном, мечтал ли стать комиссаром, да еще партизанским?
— Нет, и во сне не снилось, — быстро проговорил Горячев. — Слово «партизан» связывалось с прошлым. Война против Наполеона, разгром белогвардейцев в гражданскую.
— Да, товарищи, жизнь — вещь сложная, — Бормотов на секунду прикрыл глаза припухшими от недосыпания веками и тотчас же заговорил живо, с не свойственной ему горячностью: — История не повторяется. И повторяется! Война эта средствами, методами и ожесточенностью отличается от всех войн прошлых. Но конец захватчиков — в этом история повторится! Обязательно. Однако и само повторение это откроет путь новому, уничтожив фашизм.
Бормотов встал, заложив руки за спину, прошелся вдоль стола. Остановился перед Горячевым:
— А как думает комиссар?
— Согласен.
— Это хорошо. — Бормотов отодвинул от стола стул, сел между Горячевым и Проскуниным. Повторил: — Это хорошо, когда есть согласие. Ох, как теперь важно, чтобы мы понимали друг друга, и коммунисты, и беспартийные. Время наступило жестокое, и друг друга мы должны поддерживать, беречь. С людьми надо подушевней, потоньше. Вот мы наметили будущих партизан, фамилии не с потолка брали, всех как будто знаем. А все-таки. Поговорите, друзья, с каждым человеком, умно поговорите! Малейшее сомнение — вместе подумаем. В отрядах должны быть добровольцы.
Бормотов вздохнул:
— Час поздний, товарищи. А я, признаюсь, и еще поговорил бы с вами. Разволновал тут меня один старик.
— Неприятная личность, — заметил Горячев.
— Неприятная, — согласился Бормотов. — И сразу оговорюсь: вовсе это не мудрый русский дед. А все же внимания старик заслуживает. Во-первых, потому, что ему почти девяносто лет и говорит он все прямо, не опасаясь никакого начальства. Во-вторых, старик примечателен тем, что мыслей-то своих у него кот наплакал.
— Это уже интересно! — сказал Горячев.
Проскунин поморщился:
— Кроме младенцев, людей без мыслей не люблю.
— И я тоже. Но старик-то не в пустоте живет. Он что от людей услышит, то и повторяет. Хотя одна мыслишка, кажется, была его собственная. — Бормотов прищурился, вместе со стулом подвинулся к Горячеву. Сказал, понизив голос: — Вот ты теперь комиссар, отвечай. Почему это в прошлую войну немцы до Осташева не дошли, а теперь, видимо, дойдут? А ведь отсюда до Москвы сто километров с небольшим. Ну?
— Так ведь совершенно разные исторические условия…
— Ну, вот, — перебил Бормотов, — а со стариком ведь другой разговор должен быть.
— А за каким чертом разговаривать с ним? — спросил Проскунин. — Не все ли равно, есть у девяностолетнего хрыча в голове царь или нет?
— Девяностолетних действительно немного. Семидесятилетних — побольше, а пятидесятилетних… — Бормотов не договорил, махнул рукой: — Ладно! И все-таки объяснить деду, ради чего Гитлер войну начал, пришлось.
— И как? Перевоспитался старик? — с усмешкой спросил Горячев.
— Такой задачи я перед собой не ставил, — спокойно проговорил Бормотов. — Но ядовитую ложь обезвредить старался. Однако тут нам еще поработать придется.
— Да в чем суть-то?
— Суть проста. Колхозник налоги платит? Гитлер их отменит. Землю он раздаст всем — бери! И вообще войну он ведет только против коммунистов.
— Это же злобная вражеская пропаганда! — возмутился Проскунин.
— Безусловно. И, возможно, исходит она от фашистских шпионов. Ведь находили же у нас в районе вражеские парашюты. Старик сказал, что речи эти вел «пожарник», молодой, краснорожий.
— Нет у нас таких, — заверил Проскунин. — Все пожарные люди пожилые.
— Так вот, — продолжал Бормотов, — вылавливать шпионов мы, конечно, будем. Но это не все. Надо нейтрализовать вражеские слухи. На лекции и собрания у населения нет времени — уборка урожая. «Пожарник» по домам ходил. Вот и наши агитаторы пойдут. Хорошо бы найти толковых людей из беженцев. Они уже видели гитлеровский «порядок», вот бы и рассказали населению об этом.
— Неплохо бы, — согласился Горячев. — Беженцы в районе есть.
