— Вот и пусть бы они помогли нашим агитаторам. Полагаю, что упор надо делать именно на разоблачение звериной сущности фашизма. О необходимости налогов для процветания нашей Родины, о том, что колхоз лучше единоличного хозяйства, — об этом мы говорили много. А вот о том, что фашисты поставили перед собой задачу уничтожить целые народы, о том, что они уже затопили кровью всю Европу, — об этом мы говорили маловато. Считали эту тему не совсем актуальной, особенно после заключения договора с Германией.
— Вот нам еще о чем подумать надо, — сказал Горячев. — Уйдут партизаны в леса, а гитлеровцы пронюхают и расстреляют их родных.
— Правильно. Родственников партизан в какой-то мере надо оградить, — согласился Проскунин.
Остановились на том, чтобы выдать семьям партизан официальные повестки из военкомата. В Красную Армию люди ушли почти из каждого дома, и гитлеровцам установить будет трудно, в армии человек или в партизанском отряде.
Разговор был окончен. С минуту в кабинете стояла тишина. Наконец Бормотов встал, сказал решительно:
— Все, друзья! На сегодня все. Идите спать.
Простившись, уже в дверях Проскунин и Горячев обернулись.
— А вы тоже домой, Александр Иванович?
— Да, скоро. Вот только одну бумагу в обком подготовлю.
Бормотов проснулся, поднял отяжелевшую голову. Он сидел в своем кабинете, облокотившись на стол. Все так же горела настольная лампа под абажуром. На столе — раскрытая записная книжка. Выведенные бисерными буквами пометки: «эвакуация», «оружие», «боеприпасы», «продовольствие», «типография»…
Знакомый осторожный стук в дверь. Вошла Евдокия Степановна.
— К вам командир истребительного батальона Морозов, — доложила она.
— Скажите, чтоб обождал пять минут, — ответил Бормотов. Он не хотел, чтобы военный человек застал его в таком виде: с мятым, припухшими после сна лицом, несобранного.
Шумова вышла, передала слова секретаря посетителю и тотчас вернулась. Бормотов, разминаясь, походил по кабинету, потом подошел к столу, вынул из ящика флакон одеколона. Смочив лицо и шею, он вытерся носовым платком и опять заходил взад и вперед. Все еще хотелось спать.
Шумова подошла к окну, отдернула штору, погасила лампу. В нежном свете раннего утра кабинет показался каким-то неуютным, пыльным, чужим. Шумова отдернула вторую штору. Упругий луч поднимающегося из-за реки солнца скользнул в комнату, осветил на стене портрет Ленина.
Чувство неуютности исчезло. Несколько секунд Бормотов не отрывал взгляда от портрета, и этих секунд было достаточно, чтобы все стало на место: и кабинет обыкновенный, почти родной, и он, секретарь райкома, тот же — сидит на своем месте, как и всегда, делает обычную работу, нужную людям. Правда, он смертельно устал. Так уставать еще не приходилось. Но об этом не надо думать. Те мерки для работы, которые существовали в мирное время, теперь не годятся. Война требует: советский человек должен вынести все, уметь все. Секретарь райкома — тем более.
Да, уметь. Трудно. Разве секретарям райкомов говорили когда-нибудь, как наладить подпольную работу, как организовать партизанский отряд? Заикнись Бормотов об этом каких-нибудь два месяца назад, его назвали бы паникером, нытиком, обвинили бы во всех смертных грехах.
Бормотов опять взглянул на портрет, подумал: «Надо — выдержим». Сказал:
— Евдокия Степановна, нужно упаковать холст.
Она взяла стул, направилась к стене.
— Нет, нет. Не сейчас. Я говорю вообще.
Секретарь райкома представил на миг светлый прямоугольник на месте портрета и сказал дрогнувшим голосом:
— Сам упакую. В последний день. Нет, в последний час…
И громко крикнул через дверь:
— Заходите, товарищ Морозов!
Высокий военный с тремя кубиками в малиновых петлицах остановился посреди кабинета, вскинув руку к козырьку фуражки.
— Здравствуйте, товарищ Морозов! Берите стул, садитесь, пожалуйста, к столу, — попросил Бормотов. — Так, рассказывайте, как дела? Как к обороне готовимся?
— Делаем все, что в наших силах, товарищ секретарь райкома. Охрана учреждений, магазинов и складов налажена. Личный состав батальона готовим к противотанковой и противовоздушной обороне. Ведем земляные работы.
Морозов умолк, ожидая вопросов. Был он уже немолод, белокур. Продолговатое костистое лицо чисто выбрито. Хлопчатобумажная гимнастерка недавно выстирана и отутюжена, подворотничок свежий. Морозов сидел на стуле прямо, по привычке военного готов был встать в любую секунду. Он казался бодрым, подтянутым. И только в серых глазах его затаились усталость и тревога.
— Так, хорошо, — ответил на доклад Бормотов. — И неожиданно спросил: — А как вы и ваши люди с местным населением живете? Дружно?
— Так ведь мы в палатках живем, — напомнил командир батальона. Подумав, добавил: — Никаких трений с населением пока не было. Признаюсь, от местных жителей мы стараемся быть в сторонке.
— Почему же? — Бормотов смотрел внимательно.
— Как вам сказать? — Морозов осторожно выбирал слова. — Видите ли, товарищ секретарь райкома, к военным вопросов праздных много. Почему неудачи на фронте, то да се… скоро ли придет к нам подкрепление…
