Вдумчиво смотрел на них Сезар: на жениха с тонкими, модно подкрученными усами, нервными губами и пальцами. Он был в два раза старше невесты, уже вдовец, уже отец внебрачной дочери. На его фоне Лукреция смотрелась еще моложе – наряженной, игрушечной. Сезар поежился, начал уговаривать сам себя: старый муж мудрее молодого.
Давали представление. Вышли ряженые, вышли и запели:
Близнецами в свечном полумраке сидели Хуан и Сезар, только один был мирянин, а другой – кардинал. Но комедия Плавта никому не показалась предзнаменованием.
На ночь муж смиренно поцеловал жену в лоб, и разошлись по разным спальням. Слишком она была молода. Вроде и поженились, а вроде и не до конца. Сезар вдруг почувствовал, что от этого ему дышится легче.
Торжества продолжались еще несколько дней и потом закончились. Джованни остался в Риме, как офицер папской армии, но довольно скоро оставил службу и через четыре месяца вместе с молодой женой отправился к себе домой, в города Пезаро и Градару.
Должно быть, все сочли, что за эти месяцы она уже достаточно выросла.
Карл Восьмой, король Французский, унаследовал от отца три вещи: претензии на королевство Неаполь; своеволие; фамильный нос, огромный и чувствительный не только к перемене погоды, но и перемене в чужих намерениях и душах. Не унаследовал он от отца хватки, ума и проницательности.
Его преемник – и по совместительству троюродный дядя – герцог Орлеанский унаследует у Карла три вещи: Францию, жену и войну.
Король, наследовавший по древнему династическому браку право на Неаполь, медлил.
Золотым соловьем пел папа Александр, писал Карлу надушенные письма, пахнущие патокой. Карл читал их по нескольку раз, не понимал потом, откуда медом пахнет, почему пальцы липкие и откуда столько ос вокруг него вьется.
Искусно раздувал опытный Александр в молодом короле жажду славы.
Говорил ему:
– Вот, полвека назад пал Константинополь, оплот христианства, и нет у нас больше защитника перед ордами неверных. Град святой томится в нечестивых руках. Собери же Крестовый поход, о король, и отправься – нет, не в Иерусалим, но на берега Хорватии, чтобы потом идти на восток, где солнце палит и пространства бесконечны.
При дворе короля отгоняли ос, брызгали по углам горькими духами, отмывали от писем папы руки короля.
Говорили ему:
– Он так коварен, этот обаятельный черноглазый испанец. Он хочет ослабить вас, о государь, услать вас на чужую землю, чтобы вы сложили там свою прекрасную голову, что подобна голове Аполлона.
Король Карл смотрел на себя в зеркало чужими глазами: глазами своих придворных и слуг, не видел, что у него лицо – собачье.
Золотую розу послал королю папа римский – золотую розу с острыми шипами – как символ бдения и веры.
Папа – отец четырех сыновей – чуял, что король скоро захочет войны и лишь выбирает цель. Папа – не только церковный, но и мирской владыка – знал, что любое государство стремится к увеличению. Папа только хотел перевести удар туда, где сам он тоже мог получить выгоду.
Но Карл медлил.
Золотая роза звала его на восток – но кровь звала на юг. Герцог Орлеанский – наследник и дядя, – имевший претензии на Милан, тоже уговаривал обратить свой взор на Италию.
Так бы и колебался Карл, пока к нему не пришел Людовико Сфорца, мавр и шелковица, наместник Милана. Сказал:
– Приди, король, ибо здесь у тебя есть верный союзник в виде сильного герцогства Миланского. Приди и сокруши короля Неаполя – разве нет у тебя на это прав?
Людовико Сфорца рассчитывал руками короля ослабить Неаполь, юг Италии, и привести к возвышению свой север, а там… Там и до объединения недалеко. Там и до королевства недалеко. В конце концов, испанские престолы только-только объединились – почему бы это не сделать и итальянским?
Людовико Сфорца не верил, что Карл надолго удержит Неаполь, но верил, что в борьбе оба ослабнут.
И король в конце концов решился.
И сказал:
– Наш путь лежит на юг.
Папа римский велел выстроить себе апартаменты в Ватикане, блестящие и гладкие, покрытые новыми красками. Для их росписи вызвал к себе живописца Пинтуриккьо с его учениками.