Им велели расписать три зала, но долго не говорили, что именно писать, а только заказать столько дорогой лазурной краски, чтобы хватило покрыть потолки всех трех помещений.
Наконец папа все обдумал и призвал к себе мастера. Сказал ему:
– Первый зал будет залом Мистерий. Изобразите Благовещение, Рождество, Поклонение волхвов, Воскрешение, Вознесение и Успение Богородицы.
Молча стоял Пинтуриккьо: заказ был обычен, хотя и большой честью – расписывать залы в самом сердце Святого Города для самого папы римского. Живописец не понимал, почему так долго колебался Александр и что в этом необычного.
– Изобрази меня самого, коленопреклоненного, во время Воскресения Христова, перед Иисусом в славе и силе, а мою единственную дочь – в облике святой Екатерины. Изобрази герцога Хуана как капитана корабля, что плавает по морю. А другого моего сына, кардинала Валенсийского Сезара, – в облике императора.
В этом тоже ничего необычного не было: это было самое обычное дело.
Но странности начались потом.
– Во втором зале, – сказал папа Александр, не спуская с живописца внимательного черного взгляда, – нужно будет понизу изобразить святую Екатерину, встречу Марии и Елизаветы, мученичество святого Себастьяна, которого расстреляли стрелами, и мученичество святой Варвары, которой собственный отец-язычник отрубил голову. Сусанну и похотливых старцев.
Живописец только кивал, а папа продолжал:
– В третьей комнате необходимо изобразить сивилл[13]. Постарайтесь особенно с Кумской сивиллой – той, от которой в итоге остался один голос. Четвертым будет зал понтификов. Там нужно будет изобразить пап, которые были до меня, особенно моего дядю, что правил под именем Каликста Третьего. Одно место закрась голубой краской. Это будет место для меня, если мой преемник решит, что я заслуживаю быть среди них. Прямо под ним я поставлю на возвышении кресло, обитое алой тафтой, подобное трону. То будет место для меня сейчас. Этот зал должен быть самым пышным, чтобы там проводились приемы и банкеты.
Степенно кивнул Пинтуриккьо. Это желание было понятно. В этом не было ничего нового.
– Последним из залов должен быть зал свободных искусств, и там будут изображены Тривий в виде аллегорий Грамматики, Диалектики и Логики и Квадривий – Арифметика, Геометрия, Музыка и Астрономия.
Тут папа ненадолго прервался, чтобы выпить разбавленного вина и промокнуть потливый лоб кружевным платком.
– Ах да, еще по верху второго зала нужно будет пустить… другое. Сверху должна быть история Исиды и Осириса и быка Аписа. Бык – символ нашего дома. Пусть у Исиды будут золотые волосы, как у донны Лукреции. Пусть они сверкают так, что глазам будет больно смотреть. А в облике ее Осириса изобразите моего сына Сезара. Пусть у него будет такое же гордое лицо и те же волчьи повадки. Осирис будет убит другим своим братом, богом Сетом. Пусть Исида опустит его во гроб и родит посмертного сына. Потом она найдет растерзанное тело своего мужа, и соберет его по кускам, и сошьет суровой иглой. Пусть Осирис воскреснет и будет плавать в ладье по небу, будет рождаться и умирать. А главное – главное, – чтобы там было много бычьих голов – это все будут Аписы. Знаете ли вы, что священный бык жил в храме, а когда умирал – жрецы находили такого же, и душа мертвого Осириса переходила из одного зверя в другого и жила также вечно?
Тут живописец понял, почему так долго папа беседовал с ним: этому мистическому, языческому, дохристианскому не было прежде места в сердце веры, которым был Ватикан. Но не богомазу спорить с мирскими владыками – и Пинтуриккьо с учениками сделал все так, как просил папа Александр.
Когда фрески наконец были готовы, гуманист Помпоний Летус составил комментарий к ним – таким образом де Борха защищали себя от обвинений в еретичестве.
Живописец получил свою солидную оплату и, в последний раз проходя по залам, сдержанно гордился своей работой.
Одно его беспокоило. Бог Сет очень напоминал второго сына папы, Хуана Гандийского. Но этого, к счастью, никто не заметил.
Когда Лукрецию отправили к мужу в Пезаро, с ней поехала и Джулия Фарнезе, любовница папы Александра. Считалось, что Джулия лучше подготовит молодую графиню к ее роли, поможет ей освоиться в дому мужа.
Лукреция не держала на нее зла за мать – напротив, держалась за ее руку. Смотрела внимательно – пыталась понять, как надо себя так вести, чтобы чужие вслед оборачивались, а свои потакали каждому желанию.
Дамы устраивали праздники, принимали родственницу – Екатерину де Гонзага, вникали в дела графства. Оценивали и переделывали два дома: один – загородный, чтобы спасаться от летней жары, другой – городской, предназначенный для всей остальной жизни.
Лукреции нравилась такая жизнь, и особенно нравилось ей, что ее теперь спрашивают, какие ковры где постелить и что готовить к обеду его светлости.
Муж Лукреции особенно не докучал – только ночами, но, когда ты молод и когда на дворе стоит раннее лето, ночи всегда короче дней.
У Джованни Сфорца были свои заботы, не связанные с птичкой – молодой женой.