– Святой отец, я принес свое повиновение и благоговение Вашему Святейшеству, как делали это мои предшественники, короли Франции.
Советник Жан де Гане разъяснил слова короля:
– Он признает вас, Преподобный отец, верховным понтификом христиан, истинным наместником Христа, преемником апостолов Петра и Павла. Он выражает вам свое сыновнее почтение, как это всегда делали его предшественники, короли Франции, по отношению к верховным понтификам. Самого себя и все то, что ему принадлежит, он вверяет Вашему Святейшеству и Святому престолу.[17]
С этим было покончено, и король и понтифик сели рядом. Оставалась еще церемония помазания Карла на престол Неаполитанского королевства. Но пока они могли поговорить не так формально, и король Карл сказал:
– Ах да! Окажите мне любезность, святой отец! Мне кажется, что епископ Сен-Мало, Гийом Бриссоне, давно заслуживает кардинальской мантии!
– Несомненно, заслуживает, – ответил папа римский, которому ничего больше не оставалось. – Мы возведем его в этот сан.
– Почему бы не сделать это прямо сейчас? Ведь все кардиналы, что проживают в Риме, присутствуют здесь. Их хватит для того, чтобы провести консисторию[18] и возвести французского епископа в кардинальский сан, – отметил король.
Папа Александр замолчал. Его лицо было особенно бледным, и на лбу выступила испарина. Он медлил с ответом. Глаза его закатились, и вдруг он обмяк. Стоящие рядом с ним кардиналы подхватили его.
Теперь король ждал, пока упавшего в обморок укладывали на скамью, приводили в чувство. Когда возле него остался только Сезар, папа приоткрыл один глаз и аккуратно подмигнул сыну. Он ждал, что раздосадованный король уйдет или перенесет возведение в сан на другой день, но король только сказал:
– Я подожду.
Он отошел к другому окну. Ему подали кресло, и он сел возле окна, скучающе стал глядеть на улицу, показывая, что умеет ждать ничуть не хуже понтифика. Было понятно, что он не уйдет, и через некоторое время папа «пришел в себя». Посылали за водой, за разбавленным вином, обмахивали его, тучного пожилого мужчину, пока король глядел в окно и на свои ногти.
В конце концов папа полностью оправился и послал за облачением.
Срочно была организована ординарная консистория, и папа Александр зачитал записанную заранее французами речь о добродетелях Гийома Бриссоне, и он был наречен и облачен.
Король следил за этим сквозь тяжелые веки, такие же тяжелые, как у самого папы. Он был доволен.
– А вы, – сказал король Карл, указывая на Сезара, – окажите мне честь: отправьтесь со мной в Неаполь как эмиссар Святого престола[19]. Будете моим любезным гостем.
Отец обменялся взглядами с Сезаром, и каждый из них понял слово, которое не произнес, но имел в виду король.
Заложник.
– Хорошо, – сказал бледный папа римский, но в глазах его мелькнуло что-то темное, что-то очень тонкое и лукавое. – Тогда я наделю кардинала Валенсийского полномочиями легата Святого престола[20]. Когда король Неаполя будет низвергнут, кардинал помажет вас на царство – так же, как это бы сделал я сам.
Хуана задержали ветра. Вдруг поднявшиеся, могучие, еле протиснувшиеся через Гибралтар, по-океански буйные, они всласть наигрались с кораблем. Хуан чувствовал себя Одиссеем, когда вместо того, чтобы прибыть в положенный срок, прибыл, опоздав на месяц. Сухопутная почта его опередила: и хоть влияние его еще требовалось при испанском дворе, в другом он опоздал. Сын его был рожден, и не только рожден, но и наречен, и не только наречен, но и крещен.
Хуана это не особенно расстроило. Он только спросил у жены:
– Как назвала?
Мария Энрикес сказала, помедлив:
– Хуаном.
Хуан-старший засмеялся счастливо, потрепал жену за щеку, подхватил неумело младенца, взвесил на руке, как взвешивал бы щенка или поросенка, которого собирался купить. Потом вернул жене и сказал:
– В мою честь? Ну и хорошо, вон он какой здоровяк! Настоящий боров де Борха! Ну ты молодец, молодец. Надо будет еще одного… Но это потом, потом.
Он не старался долго делать вид, что ему интересно: в ту же ночь, уставший от долгого плавания и воздержания, пошел по кабакам и борделям.
Мария Энрикес смотрела, как кормилица укладывает ребенка. Подошла к колыбельке, натянула одеяльце повыше и сказала – то ли мужу, то ли сыну:
– Нет, не в честь отца. Так меня когда-то просили. Так мне когда-то сказали.
Хуан-старший был ей плохим мужем, но она поняла это не сразу. Он покинул ее вскоре после женитьбы – и оказалось потом, что непраздной.
Семья Марии Энрикес знала о жизни, что он вел в Риме, но молодую женщину в ее положении старались не тревожить – как и молодую мать впоследствии. Он был безалаберен по части писем, но когда она послала ему письмо, полное завуалированных намеков на ее положение, он ответил, и оказалось, что он едет прямо к ней. Это немного расположило ее сердце к Хуану, но вскоре она, проницательная и мнительная, к отвращению своему, поняла, кто он такой.