– Мы не станем бежать: тогда, оставшись в Риме, наши враги, кардиналы Орсини, делла Ровере и преданные им, попробуют сместить нас. Попробуют доказать, что назначение было проведено против правил, что кого-то смутил злой дух… Особенно тех, кто умер уже и не ответит. Они скажут, что я недостоин тиары. Тогда на весь зримый мир опять придет страшный церковный раскол. Но сражаться мы тоже не будем, потому что нам не выдержать их напора: войско французского короля велико, и его ведет Людовико Сфорца. Он знает и Италию, и Рим – и замок наш падет прежде, что вести об осаде достигнут наших союзников. Нет. Мы откроем ворота и пустим войско короля на постой. Мы примем его как христианнейшего монарха и позволим ему облобызать наш перстень. Мы будем говорить с ним и отвечать ему уклончиво, ни «нет», ни «да» – так пройдет время, а время здесь главный наш союзник. Король Неаполя соберет армию, король и королева Испании внимут мольбам жены Хуана.
После этого все молчали: так решил отец.
Хуан отправился в плавание на закате следующего дня, а остальные принялись готовиться к приходу французов.
Как три волхва, двадцать шестого декабря, в день после Рождества, в Рим въехали три посла от короля Карла, три французских маршала.
Папа Александр принял их любезно, позволил послам садиться на местах, предназначенных для прелатов, пока сам служил торжественную мессу. А французской армии он щедро позволил расположиться на берегу Тибра.
Обратно с тремя послами поехали три кардинала.
Оставалось выбрать только день для того, чтобы вступить в Рим, но король Карл медлил. Астрологи колебались: в звездах чувствовался беспорядок. Тогда Карл выбрал дату: то был день святого Сильвестра[16].
В этот день много веков назад император Константин даровал Сильвестру, тогда еще папе, а не святому, город Рим. Об этом знали все. Что кесарем даровано, может быть кесарем отнято – не правда ли?
Тяжелы ключи от города, особенно тогда, когда вручаешь их захватчику.
Медленно входили в Рим Карловы полки. Сами находили себе постой.
Дом Ванноццы разграбили, запачкали ковры, выпили все вино. Стоял лавр посреди сада, мелко трясся от страха и гнева, колеблясь голыми по зиме ветками. Но его не тронули.
Участь обитаемых домов и живших там дам, что не превратились в лавр, была страшнее. Но король Карл, сонный и собачий, заставил себя на это разозлиться и поступил так, как должен поступать командир войска, без боя взявшего город: пятерых своих солдат, особенно отличившихся при грабежах, велел повесить.
Проходите, располагайтесь, дорогие гости! Устали, должно быть, с дороги.
Папа укрылся в замке Святого Ангела. Засновали туда и сюда посыльные. Но требования короля Карла возросли – теперь, когда он был в Риме и был близок к своей цели. Теперь он требовал не только прохода, но больших прав для французских кардиналов – и чтобы папа передал ему принца Джема, брата турецкого султана, уже много лет жившего в роскоши заложником в Риме.
Переговоры шли очень долго, но в конце концов все было согласовано – почти так, как этого хотелось королю. Дальше речь шла о двух присягах: король должен был присягнуть папе, как сын Церкви – святому отцу, и назвать папу Александра «Настоящим наместником Христа и преемником святого Петра». После этого король Франции не смог бы больше поддержать никакую партию, которая пыталась бы низложить Александра или объявить его избрание незаконным. А папа, в свою очередь, должен был даровать королю неаполитанскую инвеституру, то есть признать его законным владетелем Неаполя.
В назначенный день папа – в полном облачении – ждал прибытия короля.
Король опаздывал.
Папа посылал за ним – ему отвечали, что король одевается.
Время шло. Тяжелая папская тиара заставляла болеть голову, и Александр снял ее. В натопленном помещении, заполненном кардиналами и курией, было душно, и он снял жаркую мантию. Прошел слух, что король должен явиться, сейчас, вот сейчас – и папа снова надел мантию и тиару.
Но он не явился.
Папа послал за ним второго гонца.
Король завтракал. Он не торопился явиться к ждущему его понтифику.
Время шло. Уже немолодой папа терпеливо переносил многочасовое ожидание, хотя физически он очень устал: он хорошо понимал, зачем король это делает.
Наконец Карл со своей свитой, превосходящей по пышности одежд и по численности кардиналов и курию, явился на аудиенцию к папе. С внешней покорностью целовал ему туфлю и перстень, а сам, низкорослый, смотрел сверху вниз. Папа обнял его и отечески улыбался ему.
Скрепил договор: передавал на время брата султана, обязывал своих подданных обеспечивать войско короля провизией за умеренную плату, гарантировал проход по своим землям, даровал чуть больше свободы кардиналам, которых назвал король.
Это было поражение. Это было унижение. Но и Александр, и Сезар выглядели ровными и спокойными.
Пришло время первой присяги – присяги короля. Все могло сорваться, и, кажется, де Борха этого ждали, но, несмотря на их ожидания, король ее принес и произнес вслух столь желанные слова: