И снова они запели, только точечно, не как ночью. Все виделось словно всполохами, картинами: вот дрогнула хрупкая, старинная стена замка, явно не рассчитанная на обстрел из пушек, – да, этот замок древний, сейчас так не строят, так строили десятки, сотни, тысячи лет назад! Кто мог так обмануться? Этот замок был тут со времен основания Рима. С того дня, как Ромул и Рем преломили первый выпеченный хлеб на вершине Капитолийского холма, – и до сегодняшнего дня.
«Но не дольше, – подумал Сезар. – Сегодня это кончится».
Стена дрогнула и с грохотом обрушилась, подняв облако пыли. Внутрь устремились воины Сезара, те, что с серыми лицами. Большой почет полагался первому ворвавшемуся в крепость – почет и десятая часть добычи. Поэтому первые никогда не иссякали. Совы оборонялись, но то, что составляло множество сов, оказалось малой горсткой рыцарей. И вскоре все они были либо убиты, либо пленены.
Плененных сов сволокли в главный зал центральной башни. Там лежали они, и их желтые круглые глаза смотрели в потолок и не моргали. Сезар пробовал говорить с ними, но они отвечали ему клекотом – так, словно речи отродясь у них не было. Они были похожи на людей – отличали их только круглые желтые глаза и такие же желтые длинные ногти на руках, подобные когтям.
Сезар, не договорившись, велел предать их всех огню, как колдунов.
Никто ему не возразил. Горели люди-совы так, как совы, не как люди, а после, через час где-то, к замку начали подходить нагие люди – то были бывшие мыши и белозубки. Смерть совиных рыцарей разрушила заклятье, что довлело над ними.
Вскоре к Сезару подошли двое, сиротливо прикрывающие чресла обрывками ткани. Один из них сказал:
– О синьор! Это мы, Рафаэли и Асканио, те белозубки, что давали вам советы. Прежде чем идти к вам, мы опустились в подземелье и увидели, что от нашего благородного и доброго господина Антонио да Монтефельтро остались только белые кости, в которых нет уже даже костного мозга. Они перепутаны с другими белыми костями. Последнего утешения лишили нас рыцари-совы: мы не сможем привезти тело нашего синьора его брату в Урбино. Но мы рады тому, что вы смогли уничтожить бесовское гнездо, а мы снова смогли стать людьми.
– Вы сказали правду, маленькие мыши, – строго сказал Сезар, но глаза его улыбались. – Вот вам кошели с золотом за ваш добрый совет. Если хотите, присоединяйтесь к моей армии.
– Ах нет, – высоким голосом сказал тот, что был потолще, – мы уже навоевались. Пойдем к себе домой и будем рыбачить и следить за конями. Но спасибо за избавление и за деньги тоже спасибо.
– Мы на самом деле не хотели, – сказал тощий. – Но нам так посоветовал человек. Он наклонился к тому месту, где мы прятались, и сказал, что мы через три дня должны непременно рассказать все тому военачальнику, который сядет под дубом и у которого будет белое перо на тюрбане. Он сказал, что если мы не послушаем его, то он придет и запалит наш луг с четырех сторон, и нам некуда будет бежать. Так страшно косили его глаза, когда он это шептал, склонившись над нашим кустом!
Что-то тревожное шевельнулось в груди Сезара, как будто его задела крылом какая-то птица. Он спросил:
– Назвался ли он?
– Сказал только, что его зовут Луиджи, а больше ничего не сказал.
Сезар пожал плечом. Ощущение чего-то знакомого пропало. Он отпустил бывших мышей, а потом и думать забыл о произошедшем: таково было еще одно счастливое свойство его натуры.
История с совами задержала его на три дня, но провиант был рассчитан и на бо́льшие задержки. Только когда армия его достигла Пезаро, оказалось, что эти три дня сыграли шутку одновременно и хорошую, и дурную.
Город, и без того не любивший Джованни Сфорца, не желал воевать за него против хорошо выученной и оснащенной армии Сезара и взбунтовался. Джованни и преданные ему люди заперлись в крепости, но чувствовали, что если город откроет ворота Сезару, как горожане и хотели, то крепость недолго простоит и скоро будет взята. Джованни посылал отчаянные письма своим родичам, но те были или заняты, или не хотели ему помогать. Один из родичей прислал ему отряд из сотни человек. Против многотысячной армии Сезара это было ничто.
В итоге одной ночью Джованни Сфорца оставил и этот отряд, и большую часть своих верных людей и с несколькими приближенными уплыл на большой лодке прочь из города. Они вышли в море и, стараясь не терять берег из вида, поплыли на север: туда, где была Венеция, туда, где было ближе до Милана, туда, где на севере жили государи Италии, что желали поражения де Борха. Приближенные его по очереди гребли, пока был штиль, потом поставили небольшой парус – ветер был им попутным.
Джованни сидел на носу лодки и смотрел, как бьются волны о борт. Там же, на носу, он уснул, а когда проснулся, оказалось, что борода его сплошь пропиталась морской солью, которую принес ветер. Если бы он был сентиментален, то мог бы заплакать – добавить соль к соли. Но он не был: он только щурился на восходящее солнце и думал, что ловко ускользнул из острых когтей Сезара.