Право, люди легко делятся на две группы, если им предоставить шанс. История знает множество примеров этому: так, во всяком разделении можно увидеть зеленые и синие колесницы Константинополя. Говорят, если варианта всего два, то люди делятся охотнее, чем если вариантов три или пять. Поэтому гвельфы и гибеллины захватили город.
Любой купец знал: нельзя оставаться в Чезене дольше двух недель, потому что в канун пятнадцатого рассвета, проведенного в городе, начинало ощущаться острое желание стать одним или другим. Через две недели пришлый становился либо гвельфом, либо гибеллином.
Истерзанный войной город не запирал ворот перед Сезаром – наоборот, его призвали, пригласили, провели в зал главного дворца и сказали, что город охотно отдастся ему в руки, если он разрешит их спор.
Сезар согласился, и его провели с большими почестями во дворец, и выделили ему богатые комнаты, и две недели рассказывали ему все злодеяния друг друга, и не было забыто ничто: от кражи скота и наведения порчи до убийства дочерей.
Семь дней Сезар слушал про преступления гвельфов и еще семь – про преступления гибеллинов.
Утром пятнадцатого дня он поднялся с постели, и вышел к ним, и сказал свой вердикт:
– Нет гвельфа без гибеллина, и нет гибеллина без гвельфа. Ибо если вы подумаете, то поймете, что там, где будет сказано «гвельф», любому захочется сказать «гибеллин», и наоборот. В веках вы запомнитесь вдвоем, как двухголовые чудовища, – и я бы сказал вам примириться, но примириться вам не суждено. Оставайтесь жить как жили и лелейте свои обиды, пока их не засыплет песок времени.
И на пятнадцатый день Сезар не стал ни гвельфом, ни гибеллином, потому что был де Борха.
Это имя было почти как приговор.
Чезена присягнула ему на верность, а он, как и всегда, показал себя разумным государем: снизил налог на муку и устроил для горожан праздник.
Потом он отправился дальше.
Уже началась осень, и распутица и пронизывающие ветра лишали людей мужества и сил, навевали хандру и желание покоя. Густой туман окутал их, словно они варились в каком-то котле, где все было белым и холодным. Они шли по дороге, по карте, но в конечном счете почти наугад, и Сезару иногда казалось, что он едет совершенно один по этой молочной дороге.
«Хорошо воевать весной, – думал он. – Хорошо воевать летом. Даже зимой в целом можно, если она не слишком промозглая и сухая. Но осень – плохое время для войны. Но делать нечего: надо закончить начатое».
На третий день туман слегка рассеялся, и оказалось, что армия Сезара проходила мимо неизвестной крепости, что была расположена у Апеннинских гор.
– Чьи это владения? – спросил Сезар у Мигеля, который, конечно, и в военном походе следовал за хозяином – или другом.
– Я не знаю, господин, – ответил Мигель. – По картам здесь нет никакой крепости. Быть может, они неточны. Быть может, она выстроена недавно.
– Странно, – вмешался другой офицер, – крепость есть, а города рядом не видно, и деревень поблизости нет. Чем же она живет?
– Хуже другое, – ответил Сезар. – Что она, должно быть, не платит никакие подати.
Но время шло к вечеру, и армия стала лагерем не так далеко от крепости.
Сезар обошел со своими офицерами окрестности, и потом сел на землю под старым дубом, и глядел на то, как ловко и споро строится лагерь. Чей-то тоненький голос пропищал рядом с ним:
– Смотри, сидит! Сидит! Сидит и не знает, что его ждет вечером!
– Как мы все не знали! Как мы все!
Сезар резко повернул голову, но никого не было – только дуб, только поле.
А голоса продолжали:
– Вон как дублет! Как дублет! Дорогой герцогский дублет! Дублет – это значит цепи в подвале, пока не принесут золото, выкуп.
– А остальные станут кормом для сов, да, кормом для сов!
Сезар вскочил на ноги, и рука его дернулась к поясу, где висел кинжал. Голоса смолкли. Тогда Сезар спросил хрипло:
– Кто вы? Бесы преисподней? Чьи-то призраки, что непрозрачны только ночью? Крошечные жители раковин и кувшинов, подобные кумской сивилле – от которых остался только голос?
– Мы малы, мы малы, наклонись – и увидишь!
Тогда Сезар склонился к траве и увидел, что среди травы сидят две белозубки со светлыми брюшками: крупная и поменьше. Он был не вполне уверен, что это было то, что говорило с ним, но они запищали:
– Увидел, увидел!
– Кто вы?