Сезар, в свою очередь, испытывал радость и горечь: радость от того, что Пезаро открыл ему ворота и не пришлось держать утомительную и кровавую осаду, и горечь от того, что не удалось схватить Джованни.
Но поскольку в делах войны Сезар был человеком рациональным, он скоро подавил второе чувство и встречал делегацию города спокойно, деловито, вдумчиво – как всегда распоряжался на своих землях.
Лукреция пробыла взаперти целый месяц.
Сезар, вернувшийся из похода, ходил под ее окнами, скребся иногда в дверь, но не особенно веря, что будет прощен, не веря, что она когда-либо выйдет.
Но она вышла.
Пришла ночью, сама постучалась. Сезар, когда открыл дверь, не узнал ее. На теле у нее было грубое платье, почти что власяница, лицо осунулось и похудело, а голова была покрыта платом, который носили монахини.
«Это твоя расплата», – подумал Сезар. А вслух сказал, протянул нежно и горько:
– Сестра…
Он хотел просить ее о чем-то и что-то еще сказать ей, но не знал, как это сказать, и ему оставалось только ждать, о чем она сама заговорит.
Лукреция ему сказала:
– Мне от тебя нужна прядь.
– Что? – переспросил от неожиданности он.
– Прядь твоих волос, – терпеливо, как если бы говорила с ребенком, сказала Лукреция. – Твоя. Ее я отрежу сейчас.
– Зачем?
– Тебе ли спрашивать? Удушили его по твоему приказу, удушили моего Альфонсо, моими волосами удушили.
Сезар замер: он думал лгать ей, все отрицать, но то, как твердо она говорила…
Лукреция, казалось, не заметила силы своих слов и снова продолжила:
– Отдай мне прядь твоих волос и прядь волос твоего цепного пса. Тогда я прощу тебя. Хуан и Джоффре уже отдали. К отцу я подойду завтра, выдерну длинный седой волос возле левого его уха: он меня так и манит. Отдай мне прядь. Волосы быстро отрастут, а я прощу тебя за то, что ты уже сделал, и, быть может, прощу один раз потом, когда тебе понадобится мое прощение.
И тут только в ее руках он увидел ножницы: портновские, уродливо огромные – удивительно было, как он умудрился не заметить их раньше.
Ему казалось, что она безумна, что она, бедная, сошла с ума от его деяний, но прощение даже сумасшедшей сестры было намного лучше непрощения, поэтому Сезар пальцем небрежно отделил прядь и вытянул ее вперед. Маленькие руки Лукреции поднялись к его лицу, раздался щелчок ножниц, и черная прядь упала на ее ладонь.
С тех пор она стала чаще появляться среди родных и сделалась как будто бы веселее, но никому, кроме верной служанки Пентелесии, не позволяла заходить в свои покои. На пирах и охотах она сидела со всеми, но мысли ее были далеко. Она иногда улыбалась – всем и никому. Она улыбалась чему-то, что еще только должно было случиться. Так улыбаются женщины, носящие ребенка, но время шло, живот Лукреции не рос, а улыбка все оставалась на лице.
Девять месяцев спустя в ее покоях раздался крик, а за ним еще один.
Это был крик радости – кричала сама Лукреция. Второй крик был криком прихода в мир – так кричал младенец.
Слуги взволновались, но выбежавшая на минуту из покоев Пентелесия только схватила выстиранные ткани и не ответила ни на какие вопросы.
Об этом послали гонца папе, и он, встревоженный, явился по тому ходу, который велел проложить в дом прямо из своего дворца. Вместе с ним явился и Сезар. Оба были мрачны и подозревали худшее.
Сезар колотил в дверь, уже думая, что ее придется выламывать, но Лукреция сама открыла ему. Ее домашнее платье было мятым, а на голове был намотан платок – так, что ни одной пряди не выбивалось. На ее лице сверкала улыбка – но не та, что светилась прежде. Нет, нынешняя улыбка колола и резала: это была улыбка не ожидаемого, но свершившегося.
Лукреция пригласила отца и брата к себе, провела их в покои и там, сияя от радости, показала им колыбель.
В колыбели лежал голый младенец, но он не был похож на обычного человеческого ребенка. Он словно состоял из тысяч тонких нитей разных цветов: золотого, красного, черного.
Радостная Лукреция протянула руки и вытащила его, взяла бережно и нежно.
Сказала:
– Смотрите, какой красивый у меня мальчик!
С молчаливым ужасом смотрели отец и брат, а она продолжила:
– Я соткала его не из плоти, а из волос. Людей из плоти слишком часто убивают другие люди из плоти, а этого никто не убьет. Больше всего в нем моих волос – с того покрывала, которым удушили Альфонсо. Но есть и другие волосы. Смотри, Сезар, вот твоя прядь – видишь?
Сезар сделал шаг назад, но видел, видел – свои черные кудри, сделавшиеся плотью ребенка.
Лукреция продолжила:
– Здесь есть и волосы Альфонсо, это его сын – его и мой. Никто не скажет, что я родила ребенка вне брака: это обыкновенный посмертный сын, который был не только рожден после смерти отца, но и зачат после его гибели. Это ли не значит – по-настоящему посмертный?
– Как ты смогла это сделать, дочь? – хрипло спросил папа Александр.