На червленом поле полностью

Она вышла ненадолго, а вернулась назад с гребнем, на котором были изображены трое: бык Апис, Осирис и Исида.

Лукреция сказала:

– Отец проклял нас. Проклял этими росписями в зале де Борха. Когда меня изобразил Исидой, а тебя – Осирисом. Ты знаешь миф? Она была его сестрой, она была женой, она его потеряла. Шила нитью, плакала над ним солеными слезами – более солеными, чем все воды моря.

Вытаскивала из прически шпильки и ленты, чесала гребнем.

– Я знаю миф, – хрипло сказал Сезар.

– Ты последний, кто остался у меня, – тихо сказала она. – Педро Луиджи забрала гора. Джиролама была удавлена пеньковой веревкой. Изабелла бросилась в пучину. Джоффре был раздавлен мраморными плитами. Хуан был пронзен кинжалом – целых тринадцать раз. Перотто, веселого, как щегол, вы с братьями закололи и утопили в водах Тибра. Альфонсо вы, вы удушили моими же волосами. Второй Альфонсо умер, потому что рядом с ним взорвалась бомбарда. А мальчик мой, Родриго, сплетенный из волос, – может, ты хочешь знать, что случилось с моим сыном? Однажды он просто расплелся, снова стал волосами, осел на пол. Я выгребла эти волосы из-под его одежды, поплакала над ними и сожгла в этом очаге, у которого мы с тобой сейчас сидим. Только ты остался у меня. Но ты умрешь, я знаю, я чувствую: с тобой что-то случится – и тогда я останусь совсем одна.

– Сейчас ты не одна, – медленно сказал Сезар.

Она медленно села рядом с ним, а потом, словно лишенная опоры, легла, положив голову ему на колени. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, не мигая и не отводя взгляда.

Она сказала:

– Я прочитала наконец твое письмо. Последнее, которое ты прислал мне в монастырь. Как ты вообще осмелился его писать? Такая страшная и черная любовь. Зачем она такая?

– Я не знаю, – сказал он. – Я больше ничего не знаю. Только одно я знаю: мне в этой жизни нет другого света, кроме тебя.

И медленно, медленно они потянулись друг к другу, движимые ужасом, одиночеством, страданием.

Он приходит ночью, муж мой, с глазами голубыми, как рассвет.

Розовыми губами он целует меня.

Он приходит жарким полуднем, муж мой, с глазами зелеными, как весенняя листва.

Белыми губами он целует меня.

Он приходит темной ночью, муж мой, с глазами черными, как нераскаянный грех.

Черными губами он тянется к моим губам.

Белыми руками он водит по моему телу, а потом шарит внутри меня – что он хочет отыскать внутри меня, зачем он шарит внутри меня, ведь внутри нет ничего, только я, белая, розовая, красная я, живая я – жива ли я?

Так было испокон веков. Кто-то сажает, а кто-то растит.

Зачем мужчины преследуют нас? Хотят ли они спрятаться в складках нашего тела от ужаса жизни, от зорких чудовищ?

Подходите, подходите, у меня широкие алые юбки, я сильнее любого зла, вы скорее умрете, чем признаете это, но вы чувствуете это, правда?

Катерина, Катерина, о святая Катерина, моли Бога о нас, ты невеста, и я – невеста.

За цветами следуют плоды.

Клонишь усталую голову на мое лоно.

Жизнь даровать – это же сложно.

Жизнь даровать – часть отдать.

Ах, что мы наделали!

Что мы наделали!

В середине сумрака ночи Сезар проснулся – резко, словно его окатило водой. Некоторое время он смотрел в потолок, а потом встал, не глядя направо. Он знал, что туда нельзя смотреть. Что в темноте можно увидеть что-то такое, чего ему видеть нельзя.

Он спешно оделся, внимательно не глядя на кровать.

Туда нельзя было смотреть.

Он взял огниво, высек искру, зажег свечу.

Да, да, так будет лучше – ведь совсем темно. Ставни закрыты, чтобы не было видно греха. Чтобы не было видно страха и сомнений.

Сезар нашарил свой меч, пристегнул его к поясу.

Бежать, бежать отсюда.

Он шагнул к двери, взялся за ручку – металл холодил руку. Но в первый раз в жизни Сезар горел в лихорадке весь, целиком, сгорая, и даже думать не мог.

Он распахнул дверь. За дверью была тьма. За дверью щерилась пустота.