Ему стали возражать, что он утонет в таком состоянии, без поддержки, но он только повторил:
– Уходите.
И они ушли. Тогда Сезар сделал глубокий вздох, набрал побольше воздуха в легкие и, сложив руки на груди, целиком погрузился в жидкость. Он так лежал некоторое время, на дне.
Он чувствовал, что воздух в легких иссякает, а сознание меркнет, и загадал себе: пусть случай решит, жить ему или умереть. Если он потеряет сознание, то умрет, утонет в бычьей крови. Если он вынырнет в последнюю секунду, то будет жить.
Он лежал там, во мгле железной, червленой крови, и чувствовал, как века и тысячелетия проносятся над его плотно сомкнутыми веками.
Он чувствовал, как меркнет его сознание, но тут его могучие руки словно сами собой сделали движение и вытолкнули его на поверхность. Вздох, который он сделал, был подобен первому вздоху младенца.
С тех пор он пошел на поправку.
А в Ферраре Альфонсо д’Эсте, пришедший с войн больной и израненный, так что его на какое-то время сочли убитым, вернулся к своей жене Лукреции. Она выбежала ему навстречу, она висела у него на плече – и одновременно поддерживала его. Она рыдала о нем так, как редко кому доводится плакать: она рыдала от радости. Она разогнала слуг, сама проводила его в покои, сама раздела его, и плакала еще раз – на этот раз над его ранами, плакала от жалости.
Он потянул ее к себе, под слои по-зимнему теплых одеял, и так лежали они, обнявшись, мокрые от пота и ее слез.
Поутру она плакала от вести, что умер ее отец, и хотела ехать на похороны, в Рим, но Альфонсо отговорил ее. Сказал:
– Тебе будет слишком опасно. Все ваши враги ликуют и будут хотеть выместить злость на тебе сейчас, пока Святой престол вакантен, а новый папа не избран. Останься здесь, со мной, жена, а для тех, кто рискнет явиться сюда, у нас мечи найдутся.
Лукреция обняла его.
Они ждали нападения, но нападения не было. Время до конклава тянулось мучительно и долго. Избрание заняло около двух месяцев. Выздоровевший Сезар оказал влияние на конклав, и следующий папа, что был избран, был хорошим другом покойного Александра и всей семьи де Борха. Когда вести дошли до Феррары, Альфонсо принес их молодой жене, но она сказала ему свои новости, медленно положив руку на живот. Сказала, кривясь, чтобы не заплакать:
– Мне страшно, Альфонсо, вдруг опять – не жилец.
Он обнял жену и сказал, почему-то абсолютно уверенный в том, что говорит то, что станет потом правдой:
– В этот раз наш мальчик точно выживет.
Лукреция почему-то ему поверила. Ткала и шила пеленки, стала весела.
Но из Рима пришли дурные вести: свежеизбранный папа, престарелый Пий, пробыв святым отцом всего лишь двадцать семь дней, не выдержал долгих и тяжелых церемоний, простудился и скончался. Следующий оказался врагом де Борха.
Сезар, о Сезар!
Ты пытал – будь пытан.
Сезар, о Сезар!
Ты бросал в подземелья – потомись же сам там.
Сезар, о Сезар!
Ты насмехался – подвергнись насмешкам и унижениям.
Закатилась твоя звезда, герцог Валентино и Романьи, та звезда, что вела тебя сквозь бурю, та звезда, которая помогла тебе опрокинуть стольких государей, – вспыхнула и пропала, как звезда Полынь.
Жизнь его стала чередой заключений и побегов, переговоров и нарушенных обещаний, клятв, данных лживыми людьми. Жизнь летела вперед, а солнце стояло в зените, и день не кончался, и Сезар знал, что умрет раньше, чем оно снова закатится, потому что черный ворон – рок Сезара – настиг наконец его и плотно вцепился когтями в его плечи, и с тех пор они стали неразделимы: рок и Сезар.
В каждом подземелье его одолевали черви – то были отрезанные пальцы мужчин Браччано. Он стряхивал их с себя, он топтал их ногами. Они с хрустом ломались и исчезали, но на месте исчезнувших появлялись новые: их было много, как много было мужчин в Браччано, как много было злодеяний Сезара.
В один момент он оказался в одиночестве и увидел отряд, что был послан за ним, чтобы опять бросить его в подземелье, чтобы пытать его, чтобы тихой ночью удавить его, – но он не хотел себе такой смерти.
Тогда Сезар развернулся и, вытащив меч, в одиночку поскакал прямо на них. Так страшно и так дико это выглядело, что отряд едва не дрогнул: он казался им каким-то демоном, призраком или духом. Но мужественные люди обнажили мечи и своим примером удержали маловерных.
Сезар скакал вперед и вперед, и он поднял высоко свой меч, и обрушил его на врагов, и пролетел сквозь их строй, и потом только оглянулся.
Он понял, что стоит пеший.
Тело его, пронзенное насквозь тринадцатью мечами, лежало на траве, лицом уткнувшись в землю. Конь его, задумчиво наклонив голову, смотрел на мертвого Сезара. Люди стояли над ним в молчании, изумленном и даже торжественном: им казалось, что этот человек не смертен.
Созерцание своего тела было чуточку неприятным.
Сезар отвернулся. Перед ним расстилалась прозрачная дорога, ведущая куда-то, куда не ведут земные дороги. Сезар оглянулся еще раз, словно силился вспомнить то, что он забыл, но так и не вспомнил.