«Дорогой Гарри, дорогой Дуквиц, дорогой исполнительный помощник, дни с Вами были безусловно заразительны. То, что можно обращаться к Вам «дорогой Дуквиц», кажется мне изрядно комичным. Может ли человек по имени Дуквиц быть милым вообще? Имя — разумеется, только имя — отталкивает или вызвает смех. А Вас зовут фон Дуквиц. Это же означает «Монокль в глазу», корректно (Простите, о простите меня!), не настолько симпатично, но несмотря ни на что мило, даже более чем мило — можно себе представить… Даже если Ваш «фон» вечно напоминает мне излюбленную шутку моего отца о «телеФОНах» и «телеГРАФах». Вот Вам опять то знаменитое английское желание шутить, которым я иногда разрушаю Ваш серьезный язык. О, с этим языком у меня чертовские проблемы, так жаль, Гарри, что Вы не узнали меня в одиночестве, в моем собственном обстоянии! Но тогда Вы бы меня поняли до конца, а я ненавижу, если меня понимают. Un po di misterio, un po di tiramisu, non е vero? И тем не менее Вы, по иронии судьбы, тот единственный, кто меня знает, мое прошлое равно как и мое будущее, о чем я сама хотела бы знать больше. Кстати, а Вы знаете, что тезкой моей является не королева, а браунинг Баррета?»
Затем следовали некоторые разглагольствования о ее работе в качестве телевизионного редактора, которую она проклинала. Письмо заканчивалось так: «Давайте писать письма, хватит телефонов, довольно телевизора, долой газеты, назад в прошлое столетие, когда человека меньше информировали. С приветом к Вам из вероломного Альбиона Ваша Элизабет».
Гарри трижды прочел письмо, но так и не все понял. Элизабет была действительно немного мистической. Что бы это значило: единственный, кто меня знает? Он стал вспоминать послеполуденное времяпровождение около бассейна. Элизабет листала гигантскую книгу по искусству, килограммов на пять, которую она приволокла из Лондона в Африку, потому что, по ее словам, хотела сравнить изображения женщин в Европе с портретами африканок. Она полистала, поискала, и наконец показала Гарри одну картину:
— Look![18]
Это было одно из изображений «Суда Париса». Парис лениво облокотился на дерево и рассматривал трех богинь, три красивых, худых модели эпохи Возрождения, свободно демонстрировавших себя для вынесения приговора.
— А вы бы хотели оказаться на его месте? — спросила Элизабет.
Гарри ухмыльнулся:
— Не знаю.
Элизабет указала на лицо Париса:
— Он прекрасен в своей нерешительности.
Хотелось ли ей направить беседу на заброшенную тему секса? Во всяком случае, замечание было странным. Дуквиц соответственно громко рассмеялся. Джорж на секунду задержал команду «one-two-three»[19], сопровождатвшую плавательные движения молодняка. Элизабет взяла толстый фломастер и посередине репродукции написала фразу: «Решайтесь же, мой господин!» Гарри подумал, что бы произошло, накинься он сейчас на Бетти с бурыми объятиями.
Через два дня Джордж и дети изчезли из бассейна. «Они пошли на это фольклорное меропрятие», — сказала Бетти. Жители Яунде праздновали какую-то дату с танцами и хороводами. А поскольку в Яунде не происходило ничего особенного, все служащие всех посольств влоть до телефонистов и секретарей устремились на праздник. «А почему вы здесь?» — спросила Элизабет. «Ненавижу фольклор», — ответил Гарри. Он скорчил гримасу поскольку говорил правду. «Как чудесно вы при этом выглядите,» — сказала Элизабет и провела пальцами вдоль сомкнутых бровей Гарри. Гарри подхватил ее руку, и, находя глупой затею целовать тыльную сторону ладони и желая быть чуть более страстным, повернул руку ладонью вверх и припал к ней, скорее смущенно, чем лихо. «Don't do that, Duckwitz»[20], — сказала Элизабет и отняла руку. В собственных глазах Гарри выглядел восемнадцатилетним. Тогда это тоже было чем-то вроде обязанности. Следовало использовать каждый момент, позволявший эротические порывы! С тех пор ничего не изменилось. Только из-за того, что они были одни, он полагал, что следут как можно смелее искать близости с Бетти. Но поскольку настроение было другое, ничего не произошло. Он вновь отступил в надежную область общего настроя беседы. Он сказал: «Терпеть не могу это битье в барабаны. Фольклор всегда связан с этими барабанами. При каждом ударе думаешь про нацистов. Какая мерзость!»
— Oh, yes,[21] — очень тепло сказала Элизабет. И у Гарри возникло чувство, что за это милое согласие, пожалуй, стоит благодарить невозобновление его попыток к сближению.
Стало тихо. С одной из площадей доносились пение танцоров и удары в барабаны. «Ну и вопли!» — сказал Гарри. И добавил:
— Высшая форма фольклора — это война.
— Exactly![22] — сказала Элизабет. Потом она посмотрела на Гарри почти сверкющими глазами и записала на листке бумаги: «Высшая форма фольклора это война». Протянув листок Гарри, она сказала:
— Сохраните, вы можете этим гордиться.
