Побережье Камеруна — вот это была оранжерея. Доуала. В Камеруне Рита не выглядела чужачкой, хотя там она и была ею. Дуквиц вспомнил, как в камерунские времена он все время изыскивал какие-то предлоги, чтобы посетить филиал посольства в Доуала, крупнейшем торговом городе Камеруна. Там было знойно. Никому туда не хотелось. Если в Доуала находились дела, Дуквиц брал их на себя. Нет, нет, ему это не трудно. Нет, не стоит благодарности. В Доуала он выполнял все, что требовалось, как можно быстрее, а потом выезжал из города, мимо порта, мимо недавно отстроенных, но уже приходящих в упадок отелей, в которых не желали селиться туристы. Позади них находился дивный пляж, словно из книжки с картинками. Ни один человек не мог выдержать полуденной африканской жары. Гарри натягивал плавки и спешил к морю, где песок был плотным и влажным, оглядывался вокруг, стягивал плавки, и, зажав их в руке, нагишом бежал вдоль пляжа. Ему хотелось, чтобы загорело все тело. Он не хотел быть Ритиным мужчиной с белой кожей, и уж ни в коем случае с белой задницей. Рита была красивой, ему тоже хотелось быть красивым. Что за абсурд лежать на солнце и жариться. В Африке это было не только абсурдом, но и сумасшествием, если даже не смертью. Зато на солнце можно было бегать. Воздух у моря был свежим. Если судьбы уготовила тебе быть белокожим, тогда эта белизна должна по меньшей мере иметь оттенок, но не выглядеть при этом хрустящей, как после отпуска. Такой оттенок получался, когда он время от времени занимался этим странным делом в Доуала. Дуквицу не нравились спортивные, сильно загорелые мужчины. Когда время от времени они с Ритой ходили в бассейн итальянского посольства, он радовался тому, что его кожа имеет желтовато-коричневатый оттенок, почти такой же индусский как у Риты. Кожа у Вас, ну просто позавидуешь, именно жена старины Хеннерсддоррфа с ее белоснежной кожей сказала ему как-то раз. Дуквиц покачал головой. Правда? Вы находите? Нет, я не занимаюсь спортом! Я не хожу загорать!
Проклятый Бонн сделал их обоих бесцветными. Здесь превращаешься в мучного червя. Гарри и Рита фон Дуквиц. Бездетная пара из фасадного дома. Он из тех, кто ухватил экзотическую женщину, а потом бросил ее здесь чахнуть. Временами он спит со своей старой подругой. Вот он каков.
В 70-е годы во всех больших городах федеративной республики можно было голышом лежать в парках. Они это тоже делали, он и Хелена. Нагишом возлежал асессор Дуквиц рядом с Хеленой Грюнберг во Грюнебургском парке Франкфурта. Теперь подобное невозможно было себе представить. Тогда вершина раскомплексованности. Затем, совсем скоро, всего лишь стыдно, ужасно, глупо. Голый человек больше не был частью свободного пространства, так как нельзя было воспитывать детей антиавторитарными методами. Все заблудшие. Но по крайней мере у них не было отвратительных белых задниц.
Хелена Грюнберг. Пока он ехал по Годесбергской Аллее в направлении правительственного квартала, ему вспомнилось, что поначалу он считал Хелену еврейкой. Грюнберг, это же еврейское имя. Хелена отвергла утверждение, что евреев и евреек можно узнать по внешности. Это был, кстати, один из немногих объектов спора между тетками. Тетки время от времени говорили, у того или другого еврейская внешность. Тогда Гарри вспылил. Что за чушь!
— Да подожди ты, — сказала тетка Фрида. — Многие американцы имеют американскую внешность, и многие немцы немецкую, а специалисты уже могут отличить западных немцев от восточных, ну вот, и евреи имеют еврейскую внешность, это нормально.
Позже он узнал от тетки Хуберты, что у тетки Фриды была большая любовь — один конферансье в старом Берлине, еврей, который погиб в концлагере, и что никто так ненавидел нацистов как тетка Фрида. Но несмотря на это заявление Гарри считал высказывания о еврейской внешности не более чем глупой болтовней. Разумеется, были восточные лица, но египтяне и палестинцы и израильтяне так же походили друг на друга, как голланцы, бельгийцы или немцы, с одним лишь отличием, что восточные люди были намного красивей.
Хелена была прекрасна, смуглая, тогда ни сединки в волосах. Вот Гарри в тайне и думал, что она еврейка и некоторым образом был этому рад. В этом было что-то от осуществления мечты о примирении. К его изумлению, Хелена всегда называла своего отца «тупицей-солдафоном». Очень странно. Неужели возможно, чтобы еврей-папаша, которого Гарри представлял себе очень набожным, чтящим саббат, был солдатом? Или эта травма Хелены? Попытка забыть кошмар? Или отец — жертва нацистов, а она не хотела об этом вспоминать? Неужели нацистский террор все еще живет в ее послевоенном обстоянии? И вот однажды, когда они после обеда лежали голышом в Грюнебургском парке, и Гарри объяснял преимущества своего обрезанного пениса, внезапно выяснилось, что Грюнберг — абсолютно банальная немецкая фамилия и что отец Хелены действительно был офицером на войне. Никакой травмы, но вон из мечты. Гарри не смог тогда скрыть своего разочарования. «Извини, что я не могу быть твоей женщиной в роли орудия примирения», — сказала Хелена.
