— Какое это имеет значение? — сказал Гарри.
Если поездка служебная, она могла бы организовать господину фон Дуквицу тотчас же билет первого класса, сказал голос. Гарри прижал к ушам обе трубки.
— Тебе слышно? — спросил он Хелену. — Я еду к тебе по службе или частным порядком?
— Так ты наживешь себе сообщницу, — сказала Хелена.
Он не тот буржуа, который все делает тайком, ответил Гарри.
— Как раз напротив! — сказала Хелена. — У настоящего буружа секретарши всегда посвященные лица, гадость какая!
— Пожалуйста, не могли бы вы решить окончательно? — вежливо спросил голос секретарши.
— О боже, опять решать! — воскликнул Гарри. — Хелена, ты сможешь сделать это за меня?
— Господин фон Дуквиц желает билет для командировки по Франкфурт и обратно, но во втором классе.
Гарри прижал трубки к ушам еще сильнее.
— Вы слышали? — спросил он у секретарши.
— Во втором классе не получится, — сказала секретарша великолепно бесстрастным голосом. Дипломатическая служба имеет договор с бюро путешествий, однако господин Дуквиц, разумеется, может сесть в вагон второго класса.
Запах в квартире Хелены был тем же, что когда-то в комнате жилищной коммуны. Здесь царил еще больший хаос. Повсюду раскрытые, повернутые обложками вверх книги, безошибочно узнаваемый центральный рабочий алтарь письменный стол. До чаепития дело на сей раз не дошло, они отправились в постель и там выбесились. То есть постели у Хелены по-прежнему так и не было, на полу лежал огромный матрац. У Хелены он был не дурацким реликтом студенческих времен, а суверенной вещью, показалось Гарри, и он сказал об этом вслух.
Они сидели рядом, не слишком близко, не слишком далеко, спиной к стене, подтянув к себе колени, сверху для тепла одеяло, классическая поза. Гарри засунул в рот сигарету. «Чтобы все было еще более классическим», — сказал он.
— Абсолютный ранний Годар, — сказала Хелена и поправилась: — Нет, собственно, скорее Шаброль, когда она вспоминает про то, что Гарри женатый мужчина, изменник! Хотя для Шаброля, пусть Гарри и этаблированный буржуа, он просто недостаточно стар и дороден, проговорила она, и стала играть в кошку, мурлыкая, щипнула Гарри за тощий живот. «Трюффо!» — сказала она потом, как в фильме Трюффо.
Гарри рассказал ей про обед в столовой несколько часов назад, про женщину с идиотской двойной фамилией, про то, как она называла кинофильмом все то, что имело к ней какое-то отношение, и что он видел в этом знак прогрессирующей глупости и слабоумия. То, что он истолковывает это сравнение реальности с киноповтором как знак неспособности понять реальность. Кто вольно или невольно пребывает в состоянии непонимания реальности, неважно какой, курьезной ли, расстраивающей или кошмарной, тот воспринимает ее как фильм, то есть как нечто ирреальное, и тем самым он уклоняется от обязанности проникновения в эту реальность. То, что идет подобно фильму, невозможно рассматривать как нечто изменяющееся, а только как удивляющее, ужасающее или ободряющее. И именно такова позиция многих дипломатов.
— Ого! — сказала Хелена. Уж не хочет ли Гарри написать «Философию дипломатии», это звучит весьма недурно. У Гарри возникло чувство, что интеллектуальные выверты ему в некоторой степени удались. И как он ожидал, Хелена ввернула ему несколько своих идей, полагая, что все заключается в проблеме симуляции. Она не переставая твердила об этой «симуляции». Похоже, в силу того, как она употребляла это слово, оно было новым понятием. В свои африканские времена Дуквиц должно быть потерял связь с этим явно центральным понятием, в то время как предметы позволяли брать себя в оборот с помощью старой доброй пары дефиниций «реальное-ирреальное».
— Все это накипь! — сказал Гарри. Вся эта болтовня о симуляции вздор, Хелена не должна терять чувство реальности, где же тогда все эмпирическое!
Как в прежние дни рассуждений на тему эксплуатации рабочего класса Гарри и Хелена поочередно закружили в своих размышлениях на тему восприятия действительности в качестве фильма. Раньше фильм имитировал жизнь, теперь жизнь старается имитировать фильм, сказал Гарри.
— Но ведь это же симуляция! — закричала Хелена. Гарри надо прочесть Бодрийяра.
— Черта с два я буду его читать! — завопил Гарри. Все вздор, все научный онанизм. Он возьмет свои слова обратно, звучат они красиво, но не имеют смысла. В действительности ничего не имитируется. Никто не принимает жизнь за фильм, не одни дипломаты такие дураки, все просто сравнивают одно с другим. Речь идет о маниакальном желании сравнения, а не о крупной имитации. Нельзя демонизировать ставшее модным слабоумие. Кстати, они забыли о психологическом аспекте. Собственно, самое интересное и есть то, что так называемое ощущение действительности как фильма есть побег, предлагающий великолепное оправдание: в роли обреченного на обморок зрителя считаешь себя невиновным.
