«Прекрати!» — закричала Хелена, при этих описаниях в ней просыпается похоть. Нет, он пока не прекратит, сказал Гарри, именно сейчас он дойдет до фильма: каждый раз, когда Рита надевала свою азиатскую юбку и послушно позировала перед зеркалом, он вспоминал один старый фильм Хичкока, в котором один сумасшедший американец пытается так одеть свою новую подругу, как выглядела его предположительно умершая возлюбленная.[53]
«Из царства мертвых»[54] — сказала Хелена, замечательно, с Ким Новак и Джеймсом Стюартом.
Правильно, сказал Гарри, а Ким Новак — платиновая блондинка с большим бюстом, а у Риты, слава богу, маленькая грудь и темные волосы. И он надеется, что не обладает этой фальшивой водянистой голубизной глаз, как у Джеймса Стюарта. И все-таки он не мог, приближаясь к стоящей перед зеркалом Рите, вставая рядом с ней, вытаращившись на нее, когда дело принимало тот сладострастный оборот, не думать об остекленевшей одержимости во взгляде Джеймса Стюарта и о том, как спокойно выдерживала Ким Новак этот маниакальный ритуал. И пусть это самый дешевый американский иллюстрированный психоанализ, воспоминания о фильме мешали его удовольствию.
Хеленa считала, что это звучит волшебно, она завидовала Гарри и прежде всего Рите, она начинала ревновать, у нее защекоталo между ног, когда Гарри об этом рассказывал, пускай продолжает.
Гарри сказал, что печально в этой истории то, что в распоряжении у Риты нет ассоциаций такого типа. Даже если она видела этот фильм Хичкока, с ней невозможно было прийти к пониманию через ключевые слова типа «Ким Новак» и «Джеймс Стюарт», чтобы обозначить абсурдность ситуации и прояснить ее.
Гарри должен только радоваться, что ситуацию нельзя обозначить кодовым словом от фабрики грез, сказала Хелена, изумив его. В этом есть что-то, это именно та аутентичность, о которой интеллектуал из Центральной Европы может только мечтать. Если сравнивать с фильмами, то игровое отражение себя в культурном объекте является приятным времяпровождением, но если этот код отсутствует, если ты целиком и полностью зависишь от себя самого, если тебе все время приходит на ум, не может не прийти, что-то вудиалленовское или мыльнооперное или хичкоковское или что-то кинообразное из молодых немецких режиссеров или нечто касабланкавское, или вовсе веризмовое, еще более особенное, когда тебе страсть напоминает винсконтиевскую «Ossessione», жирный фрик — Феллини, хвастун — Джеймса Дина, а теребящий себя за мочку уха — тотчас же Хемфри Богарта — тогда это вдруг обретает благотворную первоначальность. Или если тебе вне мира кино каждый тайный пламенный взгляд верующего не кажется чем-то достоевскообразным, а каждый чудной персонаж, встреченный тобой, кем-то гоголевским, маковые поля, мимо которых проезжаешь, не представляются монэобразными и живописный вид на местное озеро не напоминает Клода Лоррена — тогда в этом тоже нет ничего страшного: если все такого, каково оно есть — загадочно и не декодировано.
Это было невероятно, голая Хелена, лежа в постели, употребляла такие слова как «декодировано». Гарри сказал, что он находит это смешным. И вообще он удивлялся Хелене. Он приготовился выслушать от нее упреки, что, мол, он использует Риту и угнетает, а вместо этого она находит его историю отличной, правдивой, и только что выразила сомнение в разряженности ассоциативной ценности фильмов и других произведений искусства.
— Времена меняются, — сказала Хелена и предприняла попытку найти подходящую для случая песенку из Боба Дилана. Кроме всего прочего, Рита, кажется, не имет ничего против ритуализированной предваряющей игры Гарри.
— Именно этого я не знаю, — сказал Гарри.
— Это ее проблема, — сказала Хелена. Это показалось Гарри жестоким. Хелена стала жестокой. Раньше она точно фурия реагировала на малейшую форму проявления подавления. А теперь вот такое. Ее новоявленная жестокость не вызвала в Гарри страха, наоборот, она привлекала. Рите следует защищаться, если ей это не подоходит, сказала Хелена дерзко и безжалостно. Только что ей в этом не подоходит? Это же тонкая игра! Она, Хелена, находила эту игру достойной зависти.
— Ну ты даешь, — сказал Гарри. Он напомнил ей, как протестовал против ее платья мешкообразной формы, как он в своем горе утверждал, что она выглядит в нем словно перепел или вальдшнеп, о том, как она тут же обозвала его похотливым шовинистом и надела на себя ему назло эти скрывающие очарование тряпки, как он ей назло мечтая о клевых женских задницах, собрал свои последние студенческие деньги и подарил ей черные как смоль похрустывающие кожаные джинсы, как она завопила:
— Гадость какая, ни в жизнь не надену! как он сказал на это: — Так ты мне нравишься.
И она тут же стащила с себя только что надетые джинсы, потому что женщина тогда ни за что, господи пронеси! не хотела быть объектом вожделения мужчины.
