Пенек был несказанно рад этому случаю, он с трудом сдерживал разбиравший его смех. За праздничной трапезой Пенек чувствовал себя почти таким же чужим, как и нищий гость. Он уже не раз пытался освободиться от тягостной повинности сидеть вместе со всеми за субботним столом. Последняя попытка была сделана в начале зимы, когда ему стали посылать обед с Шейндл-долговязой к Шлойме-Довиду. В пятницу вечером во время праздничной трапезы он остался на кухне. Среди ужина отец вдруг заметил, что Пенека нет за столом.
— Где Пенек? — спросил он.
У Фолика и Блюмы язык словно отнялся.
Мать ответила нарочито холодно, как бы подчеркивая, что ничего особенного не произошло:
— Пенек ужинает на кухне.
— Как? На кухне?! В чем дело? Что это значит?
Обрушившись на мать, Левин сам пошел на кухню за сыном. Заранее обвиняя во всем Пенека, он готов был наградить его оплеухой — второй за всю жизнь мальчика.
Хотя до оплеухи дело не дошло, но Пенек все же счел этот случай одним из неприятных в своей жизни. С той поры он возненавидел субботний день, когда его заставляют часами просиживать за столом, напротив матери, возненавидел субботние блюда так же, как ненавидел Фолика, Блюму, весь «дом».
Будни стали ему дороже праздника, подобно тому как кухня была милее «дома».
Может ли человек, встав утром со сна, почувствовать, что вечером к нему придет счастье?
Пенек уверен: да, это вполне возможно.
Проснувшись однажды в будний зимний день, Пенек был удивлен волнующей радостью, бурлившей во всем теле.
Так чувствует себя человек, уверенный в близости большого праздника. Первое, что ему взбрело в голову: сегодня он свободен от посещения Шлойме-Довида. День был будничный. По дороге к учителю Пенек был полон каких-то предчувствий и напряженных ожиданий: наверное, сейчас окажется, что Шлойме-Довид куда-нибудь на день уехал или заболел. Завернув в переулок, Пенек встретил красивую, стройную жену подмастерья Шмелека. Она плелась с базара, подталкивая санки, груженные дровами. Казалось, она подталкивает их не своими ручками, а чудесными черными глазами и от этого-то и затуманен их улыбающийся взгляд. Пенек сразу бросился к ней на помощь. Он спросил ее:
— Шлойме-Довид уехал?
Женщина ответила:
— Нет, куда же ему уезжать?
Пенек подумал и вновь спросил:
— Значит, Шлойме-Довид заболел тифом?
Женщина расхохоталась.
— Нет, — сказал она, — пока еще нет…
Пенеку и в голову не приходило, что он сострил. Он рассуждал вполне серьезно: если с Шлойме-Довидом ничего не стряслось, почему же у него, у Пенека, в груди бурлит и переливает такая радость? Значит, он ошибся? Верно, все его возбуждение вызвано тем, что сегодня выпал бодрый белый снежок. Ну что ж! И то хорошо!
Жизнь не балует Пенека радостями. Однако он считает, что жизнь у него сложилась сносно, хотя все же есть в ней порой неприятный привкус — соли в ней многовато.
Но жизнь обитателей бедных окраин, видит он, гораздо солонее. Взять хотя бы бондаря Мойше. После самоубийства кошки Пенек стал часто захаживать в этот дом, сделался там почти своим человеком. Когда у бондаря в доме раздобудут немного хлеба, то кто-либо из детей отправляется с горшочком в лавочку Арона-Янкелеса с наказом отца:
— Скажи в лавке: отлейте нам немного селедочного рассола. Все равно вы его выльете…
Потом у бондаря едят хлеб, окуная его в рассол.
То же самое делают — видел Пенек — и у сапожника Крука, и у переплетчика, и у канатчика, и во многих других домах.
А скажи Пенек в этих домиках, что учиться у Шлойме-Довида то же, что пить горький рассол, его подняли бы на смех.
Полдень. Шлойме-Довид почти что дремлет. Монотонный напев, которым читают талмуд, навевает дремоту и на Пенека. В комнату вошел усталый Алтер Мейтес, измученный то ли непосильной работой у крупорушки, то ли вечным страхом своим впасть в грех. Из уважения к Алтеру учение прервали. Шлойме-Довид даже крякнул, подавая стул:
— Присядьте, реб Алтер!
Казалось, на этом изможденном от усталости и работы Алтере зиждется все благочестие городка. Ему бы быть рослым, широкоплечим и без устали плясать на своих жерновах, как стреноженная лошадь, — ведь он оплот благочестия и набожности в городке.
Несмотря на лютый мороз, на Алтере нет шубы. Такие вещи ему и во сне не снятся. Под старым халатом, заплатанным и без единой пуговицы, рваная ватная телогрейка, на шее обрывок истрепанного шарфа. Один только намек на одежду защищает его от жестоких морозов.
Он говорит именно то, чего набожные люди ждут от него, — словно слова эти навеки вдолблены в Алтера.
— Завидно! — сказал он. — Вижу, люди за талмудом сидят, делами божьими заняты. Мне бы так… Да некогда! День-деньской у жернова работаю. Мочи моей нет. Когда же мне богу богово отдать? Когда талмуд изучать? Приходится мне для этого ночью вставать, отрывать часы от сна…
Он скосил на Пенека воспаленные, подслеповатые глаза.
— Чей это мальчик? Ага! Михоела Левина? Учится?
Алтер тяжко вздохнул.
— А мой Нахке в городе столяром работает… С пути истины сошел…
Алтер засопел, как гусь:
