— Кто красив, кто умен, а во мне все качества. Послушай меня, Шлойме-Довид! Бондарь себе на уме! Так и знай. Скажи, пожалуйста, зачем это ему нужно, чтобы чужие для него пожертвования по городу собирали? Вот он фокус и придумал: сам повесил свою кошку. Народ сбегается на это диво посмотреть, а заодно милостыню бондарю на дом приносят.
Кучер Янкл сидит тут же. Он скоро должен уйти ночевать в конюшню. В лютую зимнюю стужу это удовольствие не из больших. Поэтому Янкл настроен неважно, не то что летом.
В чудеса Янкл не верит, не верит он и в самоубийство изголодавшейся кошки.
— Кой черт! — говорит он. — Знаю я Мойше, солдатские у него ухватки. Коновал настоящий. Он не мог видеть, как кошка медленно подыхает с голоду, — вот он и повесил ее. Пожалел он кошку — вот и все…
Пенек недолго задумывается над словами Янкла. Спорить с ним он во всяком случае не станет. Пенек уже рассказывает новую историю, об Аврааме Круке. Крук, холодный сапожник, бедняк каких мало. В последние годы он то и дело исчезает из городка. Возвращается он только к праздникам. «Я, говорит, работаю в Вознесенске…»
— А на самом-то деле это — чистейший вымысел. Зайвл-тряпичник видел его в Вознесенске. Крук просто побирается под окошками. Милостыней живет.
Шейндл-долговязая недовольно бросает:
— Вранье это!
При этом она густо краснеет: подобные слухи ходят и о ее дяде, переплетчике.
Янкл встает и направляется на ночевку в конюшню.
— Тьфу! — плюнул он. — Ну их всех! Противны мне эти истории с удавившимися кошками. Чего доброго, такая пакость еще приснится ночью.
Он уходит, не попрощавшись.
На кухне тишина. Все еще думают, видимо, о случае с кошкой. Пенек — тоже.
В памяти Пенека надолго остается этот вечер, этот жуткий разговор о нужде окраин.
Мрачная, безысходная нужда! Голод доводит даже кошек до самоубийства, как людей…
Как бы ни были велики горести обитателей окраин, они дальше кухни в «дом» не проникают. В комнаты «белого дома» их не пускают и на порог. Пожертвования, милостыни, то, чем можно оплатить вход в царство небесное, раздаются охотнее всего через вторые или третьи руки. Иногородним бедным родственникам посылают время от времени красненькие или четвертные по почте. Это и «пристойнее», и избавляет от необходимости взглянуть нужде прямо в глаза. Лучше уж пусть она останется там, вдали.
К окружающей нищете в «доме» относятся как к болезни, как к эпидемии: столкнувшись с чужой нищетой лицом к лицу, «дом» готов опрыскать ее карболкой.
Ничего почти не меняется, когда дома и сам Михоел Левин. Обычно он, сидя в кабинете, уходит с головой в дела и совершенно не интересуется тем, что творится в доме. Он помнит одно: на делах можно или заработать, или понести убыток.
К субботней трапезе, по старинному обычаю, приглашают нищего, живущего подаянием. Пусть все знают — «дому» не чуждо сострадание к ближнему.
Бедняка усаживают наравне со всеми за богато накрытый стол, в парадной столовой, хотя он чувствовал бы себя много свободнее, если бы ему дали пообедать на кухне. Мать глубоко верит: на том свете ей воздастся сторицей за то, что она не брезгует сидеть за одним столом с нищим. В действительности нищий за столом вызывает в ней только отвращение. После обеда она велит прислуге отставить в сторону тарелки, на которых ел этот нищий.
За обедом отец задает нищим одни и те же вопросы:
— Как ваше имя? Откуда вы родом?
С минуту он глядит сквозь очки на пришельца через весь стол каким-то далеким взором, словно бедняк напоминает Левину его отдаленных предков. Тут же Михоел Левин погружается в лежащую перед ним богословскую книгу, забывая не только о госте, но и обо всех сидящих за столом. Похоже, что он справляется у нищего о его имени и откуда он только для того, чтобы сейчас же забыть об этом.
Нищие, в большинстве люди забитые, чувствуют себя скованно за столом, боятся шевельнуться, — вдруг они сделают что-нибудь невпопад. Но нет-нет, а попадется среди них дерзкий и нагловатый малый, который выдаст себя, по праву или самозванно, за обедневшего потомка великого праведника. Такой нищий понимает, что, сажая его за свой стол, богачи думают заслужить себе этим царство божье, и смекает, что здесь можно поживиться. На таких «родовитых» нищих «дому» не отыграться. Однажды один из этих благородных бедняков — он из благочестия говорил в субботу только на древнееврейском языке — довольно настойчиво потребовал, чтобы ему к трапезе подали традиционный студень. Ему ответили: «У нас студня не готовят».
Гость рассвирепел, лицо его налилось кровью. Стукнув кулаком по столу, он зарычал:
— А у моего прадеда к субботе готовили! Подать мне студень!
